Цитаты из разных источников.

[Хирург]

Прикольно.

Мой сарай сгорел до тла,
и теперь мне видно Луну.

Даосская пословица

[Психиатр]

https://www.google.com/search?q=%D0%B0% ... e&ie=UTF-8

[Психиатр]

Если все что портится попадает на помойку, то почему люди решили, что они попадут в рай, когда умрут

[Физиолог]

Чем больше ты продолжаешь вести внутренний диалог, после того как ты с кем-то пообщался или кого-то послушал, с ним, или по его поводам, тем качественней тобой проманипулировали.

[Физиолог]

Рыбалка - это время для решения задач, а не для ловли рыбы.

[Психиатр]

Нет

[Хирург]

Существуют миллионы и миллионы миров... невидимых нами; и еще большее их число за пределами видимых телескопом, и многие из последнего вида не принадлежат к нашей объективной сфере существования... они с нами, вблизи нас, внутри нашего собственного мира, такого же материального для их обитателей, как наш мир для нас... Обитатели их... могут... проходить через нас и вокруг нас, как вы сквозь пустое пространство, их жилища и страны переплетаются с нашими, тем не менее, не мешают нашему зрению...»

Блаватская

[Патологоанатом]

Думание- это игра в бисер с известными ответами на известные вопросы, перебор хорошо знакомых вариантов.

Мышление - это поиск неизвестных ответов, на вопросы, которые раньше не задавали.

Думание никогда не даст нам реализоваться, думание оставляет нас прежними.

Думание, это в основном, про самовыражение.

Мышление - про достижение целей.

Алексей Арестович.
-----
Как-то перестало быть обидно на слова, что я не умею думать. Теперь я увидела, что таки да, я не умею думать. Зато умею мыслить!

[Red]

Аннотация к книге "Улитка на склоне"
Одно из самых загадочных и провокационных произведений братьев Стругацких, печатавшееся по частям - в 1966 и 1968 годах, после чего попало под запрет и пришло к читателю в полном объеме только в 1988 году.

У меня возник некоторый ступор. Это же не с обычной последовательности описание.

Потому что днем мешает болтовня, стук "мерседеса", весь деловой бессмысленный хаос, а сейчас нет ни искоренения, ни проникновения, ни охраны, ни прочих зловещих глупостей, а есть сонный мир над обрывом, призрачный, как все сонные миры, невидимый и неслышимый, и нисколько не более реальный, чем лес.
Лес сейчас даже более реален: лес ведь никогда не спит. А может быть, он спит и всех нас видит во сне. Мы – сон леса. Атавистический сон. Грубые призраки его охладевшей сексуальности...

...

Перец, отворив дверцу вездехода, смотрел в заросли. Он не знал, что он должен увидеть. Что-то похожее на тошнотворный кисель. Что-то необычайное, что нельзя описать. Но самым необычайным, самым невообразимым, самым невозможным в этих зарослях были люди, и поэтому Перец видел только их. Они шли к вездеходу, тонкие и ловкие, уверенные и изящные, они шли легко, не оступаясь, мгновенно и точно выбирая место, куда ступить, и они делали вид, что не замечают леса, что в лесу они как дома, что лес уже принадлежит им, они даже, наверное, не делали вид, они действительно думали так, а лес висел над ними, беззвучно смеясь и указывая мириадами глумливых пальцев, ловко притворяясь и знакомым, и покорным, и простым — совсем своим. Пока. До поры до времени…
<... >
— Здравствуйте, Перец, — сказал Квентин, продолжая жалко улыбаться. — Приехали посмотреть? Никогда раньше не видели?
— Я и сейчас не вижу, — сказал Перец. Несомненно, эта несчастность и эта странность были неуловимо, но очень жестко связаны между собой.
Рита, повернувшись к ним спиной, закурила.
— Да вы не туда смотрите, — сказал Квентин. — Прямо смотрите, прямо! Неужели не видите?
И тогда Перец увидел и сразу забыл о людях. Это появилось, как скрытое изображение на фотобумаге, как фигурка на детской загадочной картинке «Куда спрятался зайчик?» — и, однажды разглядев это, больше невозможно было потерять из виду. Оно было совсем рядом, оно начиналось в десятке шагов от колес вездехода и от тропинки. Перец судорожно глотнул.
Живой столб поднимался к кронам деревьев, сноп тончайших прозрачных нитей, липких, блестящих, извивающихся и напряженных, сноп, пронизывающий плотную листву и уходящий еще выше, в облака. И он зарождался в клоаке, в жирной клокочущей клоаке, заполненной протоплазмой — живой, активной, пухнущей пузырями примитивной плоти, хлопотливо организующей и тут же разлагающей себя, изливающей продукты разложения на плоские берега, плюющейся клейкой пеной… И сразу же, словно включились невидимые звукофильтры, из хрюканья мотоцикла выделился голос клоаки: клокотание, плеск, всхлипывания, бульканье, протяжные болотные стоны; и надвинулась тяжелая стена запахов: сырого сочащегося мяса, сукровицы, свежей желчи, сыворотки, горячего клейстера — и только тогда Перец заметил, что у Риты и Квентина на груди висят кислородные маски, и увидел, как Стоян, брезгливо кривясь, поднимает к лицу намордник респиратора, но сам он не стал надевать респиратор, он словно надеялся, что хотя бы запахи расскажут ему то, чего не рассказали ни глаза, ни уши…

[Ба]