Мир
-
Карри
Мир
Данный универсальный код был написан в 1956 году и предназначался для использования "ленивыми" политиками. С помощью этой таблицы, содержащей 10000 комбинаций предложений, вы можете вещать минимум 40 минут без остановок.
-
Ангелика
Мир
- Двойное дерево
Черешня, которая выросла на шелковице. Это дерево растет в Италии в провинции Асти.
Мир
Привет, я Джоанна Харис из Спрингфилда (Springfield) штатИллинойс (Illinois). Мне 34 года. Я домохозяйка. Мой муж работает в ресторанном бизнесе.Я сижу дома и воспитываю наших детей, у нас их трое.Шесть лет назад я работала в фонде помощи детям стран с неблагополучной экономикой. Мы работали в Перу.Однажды во время одной из моих командировок в Перу, я оказалась в малонаселенном районе Перу, неподалеку от города Пукальпа.
Мы там контролировали строительство школы. Один человек из Филадельфии выделил свои личные деньги на строительство школы для бедных детей в Перу. И он обратился к нашей организации, чтобы мы могли проконтролировать весь процесс строительства, так как очень часто бывает, что выделенные деньги просто исчезают, или оказывается, что их почему то не хватает.
Ну в общем, я и еще двое моих коллег мужчин, мы там занимались постройкой этой школы.
И вот, однажды, нас позвали участвовать в одном шаманском ритуале.
В этом районе Перу живет очень много шаманов.
Ну и мои коллеги, согласились, а я нет. Потому что я христианка, я католичка, моя мама она француженка и она католичка, так что меня крестили еще в детстве. И потом я как-то вообще не люблю все эти мистические, эзотерические акции, все это шаманство, для меня это все является каким-то таким сатанизмом.
Но моим коллегам стало интересно и они пошли на этот шаманский ритуал, вернее не пошли на поплыли на лодках вниз по реке Укаяли (Ucayali).
Потому что все должно было происходить в маленьком индейском поселке. И я тоже решила с ними поехать, и хоть в ритуале я не собиралась участвовать, но я все-таки хотела поехать в Сильву, Сильва это джунгли так называются, я хотела посидеть у костра, послушать песни, потому что перуанские женщины очень красиво поют. А мы находились на территории племени Шипибо.
Это древнее индейское племя Шипибо.
И вот мы все поехали на лодках вниз по реке и остановились в одном маленьком селе расположенном прямо на берегу Укаяли.
Все пошли в большой круглый дом, чтобы проводить там ритуал, а я осталась на берегу, одна.
Я сидела прямо не берегу. Было очень, очень красиво.
Я помню, я сидела, курила сигарету и смотрела на реку. Небо было звездное, звезды такие яркие, как фонари. Вообще возникла какая-то просто волшебная атмосфера. Весь лес был освещен таким ровным лунным светом. Река блестела и извивалась как будто змея.
А там в доме, где был ритуал, там стали петь женщины. Они пели так красиво, и даже мало того, что красиво, они пели как-то так проникновенно, так, как будто это была песня о самом главном в мире, о самом важном. И о чем-то таком очень знакомом. Эта песня она как бы мне напоминала о том, что я уже давно знала, но давно забыла.
И мне показалась, чтокак будто это моя мать мне поет.
Хотя я даже и не помню, чтобы моя мама мне пела. Но я вдруг, так почувствовала себя как в детстве. Как будто это моя мама, которой уже не было в живых, как будто она специально поет эту песню для меня.
И вдруг, знаете, вот я сейчас не знаю, даже как вам это передать, это чувство, вдруг, мне стало очень, очень грустно. Но мне не стало плохо, наоборот, мне с одной стороны стало как-то так очень, очень хорошо, может быть в первый раз в жизни мне стало так хорошо, а с другой стороны мне стало очень грустно.
Очень, очень грустно.
И это была такая сильная и очень, очень светлая грусть.
Я стала плакать. Я даже не могла представить, что можно испытать такую светлую и красивую грусть. И вдруг, я совершенно отчетливо поняла, что я хочу домой.
Я не могу вам передать, что со мной случилось в эту минуту, когда я поняла, что я хочу домой. Все мое тело, моя душа, вся я целиком, я вдруг, очень захотела домой.
Но не в Спрингфилд, не к мужу, а домой.
И тогда я абсолютно четко осознала, что у меня есть дом, и что мой дом не где-то в США, и вообще это не какое-то конкретное место на земле, а что это где-то там, где-то там, где я не смогу вам объяснить, где.
И меня так сильно потянуло к моему настоящему дому.
Я вдруг, как бы проснулась и поняла, что оказывается, я же куда-то шла.
Что я же куда-то иду. Но что я почему то забыла об этом и задержалась на пол дороге.
И это вот открытие меня так сильно потрясло.
Я вдруг, поняла, из-за того, что я забыла, что я куда-то шла, из-за этого я остановилась. Что я потерялась. И вот, я как будто снова сейчас нашлась.
Я как будто очнулась, понимаете?
Это была такая сцена, ну как будто меня мама отправила в магазин за хлебом, а я на обратном пути встретила своих подружек, ну и забыла, что мне нужно домой хлеб отнести, заигралась понимаете.
И вот, я там сидела на берегу, и вдруг, вспомнила, что мне же оказывается уже давно пора домой. Что я должна идти.
Я ясно увидела, что смысл жизни совсем не в том, чтобы просто жить, чтобы иметь семью, ходить на работу, помогать бедным детям в Перу, а смысл жизни в том, чтобы вернуться домой.
Что жизнь это путь.
И вот, там тогда, я впервые в жизни поняла, что такое путь.
Там я поняла, что мне открылся путь
. Что я спала и проснулась, и мне открылся путь и теперь мне нужно вернуться домой. И там я вот так сидела и плакала.
Плакала от красоты, от горя, оттого, что я вот уже двадцать восемь лет живу на земле и даже не догадываюсь, о том, что на самом деле мне нужно идти домой.
Я не имела пути, я его потеряла.
И вот там в тот, момент, я его снова нашла. Я обрела путь.
А путь, это знаете, это ведь не философское понятие, это не концепция, не религия, путь – это как бы твоя физическая, или лучше сказать метафизическая связь с тем местом куда-ты должен вернуться.
Я не знаю, что это за место, я этого не знаю, но я тогда очень ясно почувствовала, что есть такое место куда я должна вернуться, и что это место это мой дом.
И что пока я туда не вернусь, я буду в пути. И что самое главное, это не забывать, что ты на пути домой.
Господи, это так страшно, не знать, что ты на пути.
Просто жить, и не иметь настоящего смысла в жизни, потому настоящий смысл в жизни только один, это путь.
И это так наивно просто верить что после смерти мы попадем в рай, или переродимся, или что мы исчезнем, просто жить и верить в какую-нибудь теорию, неважно в какую, просто верить и стоять на месте, никуда не идти.
Потому что рай или смерть это ведь всего лишь только концепции.
А путь это когда ты ясно понимаешь, что ты идешь домой. Я не знаю, как выглядит мой дом.
Я Христианка и я верю, что мой дом это Бог, это Иисус. Но вот тогда, там сидя на берегу этой перуанской реки, я поняла что Бог, Иисус, истина, рай это все только слова, это все еще не означает, что ты идешь по пути, потому что когда я проснулась, когда я очнулась, то я увидела, что путь это, как такая, знаете, узкая тропинка, которая ведет тебя сквозь весь этот холодный космос.
Путь это такое физическое ощущение, как будто тебя что-то тянет, как будто к тебе привязали веревку и тебя тащат на ней как овцу.
Путь это не идея, это состояние.
Это состояние такого вечного дискомфорта в этом мире, потому что ты понимаешь, что все вокруг это все только на время, что ты все это оставляешь, что тебя все это не касается потому что ты идешь дальше.
Тебе нечего тут делать, твой дом в другом месте, тебе нужно идти.
Путь это такое состояние жизни, при котором ты помнишь, что тебе все время нужно идти.
Я рада всех вас видеть, но мне нужно идти.
Я рада с вами жить, праздновать с вами дни рождения, ездить с вами на море, но мне нужно идти. Все это не мое, я не отсюда, я здесь просто прохожу мимо.
Путь это: «я должна идти, извините». Я должна сесть в лодку и плыть дальше Путь это такая маленькая речка, по которой ты плывешь в своей маленькой лодке.
И вокруг столько всего необъяснимого, столько страшного, столько всего агрессивного, но мне нужно плыть дальше и нигде не останавливаться, иначе есть риск, что я снова забуду о том, что мне нужно идти домой.
И теперь я больше всего в жизни боюсь, снова впасть в это состояние, когда человек не знает своего пути.
Это самая большая трагедия, которая может с нами произойти.
И вот я сидела тогда там на берегу реки, слушала как поют эти перуанские женщины и в моем сердце, прямо в моем сердце, открывался мой путь.
И мне очень хотелось поскорей его пройти, мне очень хотелось домой, я понимала, что вот это чувство тоски по моему настоящему дому, тоски по месту куда я должна прийти, вот это и есть то чувство, которое будет напоминать мне о пути.
Чтобы держать путь, нужно ощущать в своем сердце тоску, постоянную тоску по тому месту, куда я рано или поздно должна прийти.
Где-то есть мой настоящий дом, а путь – это тоска по этому дому, и это ниточка связывающая меня и этот мой дом. Я держу в руке один конец этой нитки, а другой конец уходит в темноту и в неизвестность, но я должна идти по этой нитке в эту неизвестность, потому единственно для чего я родилась в этом мире, это для того, чтобы вернуться домой.
Мы там контролировали строительство школы. Один человек из Филадельфии выделил свои личные деньги на строительство школы для бедных детей в Перу. И он обратился к нашей организации, чтобы мы могли проконтролировать весь процесс строительства, так как очень часто бывает, что выделенные деньги просто исчезают, или оказывается, что их почему то не хватает.
Ну в общем, я и еще двое моих коллег мужчин, мы там занимались постройкой этой школы.
И вот, однажды, нас позвали участвовать в одном шаманском ритуале.
В этом районе Перу живет очень много шаманов.
Ну и мои коллеги, согласились, а я нет. Потому что я христианка, я католичка, моя мама она француженка и она католичка, так что меня крестили еще в детстве. И потом я как-то вообще не люблю все эти мистические, эзотерические акции, все это шаманство, для меня это все является каким-то таким сатанизмом.
Но моим коллегам стало интересно и они пошли на этот шаманский ритуал, вернее не пошли на поплыли на лодках вниз по реке Укаяли (Ucayali).
Потому что все должно было происходить в маленьком индейском поселке. И я тоже решила с ними поехать, и хоть в ритуале я не собиралась участвовать, но я все-таки хотела поехать в Сильву, Сильва это джунгли так называются, я хотела посидеть у костра, послушать песни, потому что перуанские женщины очень красиво поют. А мы находились на территории племени Шипибо.
Это древнее индейское племя Шипибо.
И вот мы все поехали на лодках вниз по реке и остановились в одном маленьком селе расположенном прямо на берегу Укаяли.
Все пошли в большой круглый дом, чтобы проводить там ритуал, а я осталась на берегу, одна.
Я сидела прямо не берегу. Было очень, очень красиво.
Я помню, я сидела, курила сигарету и смотрела на реку. Небо было звездное, звезды такие яркие, как фонари. Вообще возникла какая-то просто волшебная атмосфера. Весь лес был освещен таким ровным лунным светом. Река блестела и извивалась как будто змея.
А там в доме, где был ритуал, там стали петь женщины. Они пели так красиво, и даже мало того, что красиво, они пели как-то так проникновенно, так, как будто это была песня о самом главном в мире, о самом важном. И о чем-то таком очень знакомом. Эта песня она как бы мне напоминала о том, что я уже давно знала, но давно забыла.
И мне показалась, чтокак будто это моя мать мне поет.
Хотя я даже и не помню, чтобы моя мама мне пела. Но я вдруг, так почувствовала себя как в детстве. Как будто это моя мама, которой уже не было в живых, как будто она специально поет эту песню для меня.
И вдруг, знаете, вот я сейчас не знаю, даже как вам это передать, это чувство, вдруг, мне стало очень, очень грустно. Но мне не стало плохо, наоборот, мне с одной стороны стало как-то так очень, очень хорошо, может быть в первый раз в жизни мне стало так хорошо, а с другой стороны мне стало очень грустно.
Очень, очень грустно.
И это была такая сильная и очень, очень светлая грусть.
Я стала плакать. Я даже не могла представить, что можно испытать такую светлую и красивую грусть. И вдруг, я совершенно отчетливо поняла, что я хочу домой.
Я не могу вам передать, что со мной случилось в эту минуту, когда я поняла, что я хочу домой. Все мое тело, моя душа, вся я целиком, я вдруг, очень захотела домой.
Но не в Спрингфилд, не к мужу, а домой.
И тогда я абсолютно четко осознала, что у меня есть дом, и что мой дом не где-то в США, и вообще это не какое-то конкретное место на земле, а что это где-то там, где-то там, где я не смогу вам объяснить, где.
И меня так сильно потянуло к моему настоящему дому.
Я вдруг, как бы проснулась и поняла, что оказывается, я же куда-то шла.
Что я же куда-то иду. Но что я почему то забыла об этом и задержалась на пол дороге.
И это вот открытие меня так сильно потрясло.
Я вдруг, поняла, из-за того, что я забыла, что я куда-то шла, из-за этого я остановилась. Что я потерялась. И вот, я как будто снова сейчас нашлась.
Я как будто очнулась, понимаете?
Это была такая сцена, ну как будто меня мама отправила в магазин за хлебом, а я на обратном пути встретила своих подружек, ну и забыла, что мне нужно домой хлеб отнести, заигралась понимаете.
И вот, я там сидела на берегу, и вдруг, вспомнила, что мне же оказывается уже давно пора домой. Что я должна идти.
Я ясно увидела, что смысл жизни совсем не в том, чтобы просто жить, чтобы иметь семью, ходить на работу, помогать бедным детям в Перу, а смысл жизни в том, чтобы вернуться домой.
Что жизнь это путь.
И вот, там тогда, я впервые в жизни поняла, что такое путь.
Там я поняла, что мне открылся путь
. Что я спала и проснулась, и мне открылся путь и теперь мне нужно вернуться домой. И там я вот так сидела и плакала.
Плакала от красоты, от горя, оттого, что я вот уже двадцать восемь лет живу на земле и даже не догадываюсь, о том, что на самом деле мне нужно идти домой.
Я не имела пути, я его потеряла.
И вот там в тот, момент, я его снова нашла. Я обрела путь.
А путь, это знаете, это ведь не философское понятие, это не концепция, не религия, путь – это как бы твоя физическая, или лучше сказать метафизическая связь с тем местом куда-ты должен вернуться.
Я не знаю, что это за место, я этого не знаю, но я тогда очень ясно почувствовала, что есть такое место куда я должна вернуться, и что это место это мой дом.
И что пока я туда не вернусь, я буду в пути. И что самое главное, это не забывать, что ты на пути домой.
Господи, это так страшно, не знать, что ты на пути.
Просто жить, и не иметь настоящего смысла в жизни, потому настоящий смысл в жизни только один, это путь.
И это так наивно просто верить что после смерти мы попадем в рай, или переродимся, или что мы исчезнем, просто жить и верить в какую-нибудь теорию, неважно в какую, просто верить и стоять на месте, никуда не идти.
Потому что рай или смерть это ведь всего лишь только концепции.
А путь это когда ты ясно понимаешь, что ты идешь домой. Я не знаю, как выглядит мой дом.
Я Христианка и я верю, что мой дом это Бог, это Иисус. Но вот тогда, там сидя на берегу этой перуанской реки, я поняла что Бог, Иисус, истина, рай это все только слова, это все еще не означает, что ты идешь по пути, потому что когда я проснулась, когда я очнулась, то я увидела, что путь это, как такая, знаете, узкая тропинка, которая ведет тебя сквозь весь этот холодный космос.
Путь это такое физическое ощущение, как будто тебя что-то тянет, как будто к тебе привязали веревку и тебя тащат на ней как овцу.
Путь это не идея, это состояние.
Это состояние такого вечного дискомфорта в этом мире, потому что ты понимаешь, что все вокруг это все только на время, что ты все это оставляешь, что тебя все это не касается потому что ты идешь дальше.
Тебе нечего тут делать, твой дом в другом месте, тебе нужно идти.
Путь это такое состояние жизни, при котором ты помнишь, что тебе все время нужно идти.
Я рада всех вас видеть, но мне нужно идти.
Я рада с вами жить, праздновать с вами дни рождения, ездить с вами на море, но мне нужно идти. Все это не мое, я не отсюда, я здесь просто прохожу мимо.
Путь это: «я должна идти, извините». Я должна сесть в лодку и плыть дальше Путь это такая маленькая речка, по которой ты плывешь в своей маленькой лодке.
И вокруг столько всего необъяснимого, столько страшного, столько всего агрессивного, но мне нужно плыть дальше и нигде не останавливаться, иначе есть риск, что я снова забуду о том, что мне нужно идти домой.
И теперь я больше всего в жизни боюсь, снова впасть в это состояние, когда человек не знает своего пути.
Это самая большая трагедия, которая может с нами произойти.
И вот я сидела тогда там на берегу реки, слушала как поют эти перуанские женщины и в моем сердце, прямо в моем сердце, открывался мой путь.
И мне очень хотелось поскорей его пройти, мне очень хотелось домой, я понимала, что вот это чувство тоски по моему настоящему дому, тоски по месту куда я должна прийти, вот это и есть то чувство, которое будет напоминать мне о пути.
Чтобы держать путь, нужно ощущать в своем сердце тоску, постоянную тоску по тому месту, куда я рано или поздно должна прийти.
Где-то есть мой настоящий дом, а путь – это тоска по этому дому, и это ниточка связывающая меня и этот мой дом. Я держу в руке один конец этой нитки, а другой конец уходит в темноту и в неизвестность, но я должна идти по этой нитке в эту неизвестность, потому единственно для чего я родилась в этом мире, это для того, чтобы вернуться домой.
-
wert
Мир
И все же главная хитрость не в этом. Диверсионный, точнее, прыжковый ботинок имеет каблук впереди, а подошву сзади. Так, что когда диверсант идет в одну сторону, его следы повернуты в другую. Понятно, что каблуки сделаны более тонкими, а подошвы более толстыми, так, чтобы ноге было удобно, чтобы перестановка – каблук вперед, подошва назад – не создавала трудностей при ходьбе.
Опытного следопыта вряд ли, конечно, обманешь. Он-то знает, что при энергичной, быстрой ходьбе носок оставляет более глубокую вмятину, чем пятка. Но много ли людей всматриваются в отпечатки солдатских подошв? Многие ли из них знают, что носок оставляет более четкий след? Многие ли обратят внимание на то, что вдруг появился след, у которого все наоборот? Многие ли смогут по достоинству оценить увиденное? Кому может прийти идея, что есть сапоги, у которых каблуки на носке, а подошва на пятке? Кому придет мысль, что если следы ведут на восток, значит, человек прошел на запад?
а ведь и мы не глупые. Диверсанты, как волки, они по одному не ходят. И, как волки, мы идем след в след. Пойми поди, сколько нас в группе было, трое или сто. А когда по одному следу прошло много ног, то уловить тонкий нюанс, что наши каблуки вдавили грунт больше, чем носки, почти невозможно.
К диверсионному ботинку есть только один тип носка: очень толстый, чистой шерсти. И куда бы мы ни шли, в тайгу или в знойную пустыню, носки будут всегда одинаковыми: очень толстые шерстяные, серого цвета. Такой носок и греет хорошо, и хранит ногу от пота, не трет ее и не стирается сам. А носков у диверсанта две пары. Хоть на день идешь, хоть на месяц. Две пары. Крутись как хочешь.
Белье льняное, тонкое. Оно должно быть новым, но уже немного ношенным и минимум один раз стиранным. Поверх тонкого белья надевается «сетка» – второе белье, выполненное из толстых мягких веревок в палец толщиной. Так что между верхней одеждой и тонким бельем всегда остается воздушная прослойка почти в сантиметр. Умная голова это придумала. Если жарко, если пот катит, если все тело горит, такая сетка – спасение. Одежда к телу не липнет и вентиляция под одеждой отменная. Когда холодно-воздушная прослойка хранит тепло, как перина, и вдобавок не весит ничего. Сетка и еще одно назначение имеет. Комариный нос, проткнув одежду, попадает в пустоту, не доставая до тела. Диверсант в лесу, на болоте. Он часами в жгучей осоке, огненной крапиве лежит под звенящим комариным зудом. И только сетка его и спасает. А уж сверху брюки и куртка зеленые, из хлопчатой ткани. Швы везде тройные. Куртка и брюки мягкие, но прочные. На сгибах, на локтях и коленях, на плечах материя тройная, для большей прочности.
А еще в десантном ранце – одно полотенце, зубная щетка и паста, безопасная бритва, тюбик жидкого мыла, рыболовный крючок с леской, иголка с ниткой. Расческу диверсант с собой не носит. Перед выброской его стригут наголо – меньше голова потеет и волосы мокрые не залепят глаза. За месяц отрастают новые волосы, но не настолько длинные, чтобы тратить драгоценное место для расчески. Он и так много несет на себе.
Опытного следопыта вряд ли, конечно, обманешь. Он-то знает, что при энергичной, быстрой ходьбе носок оставляет более глубокую вмятину, чем пятка. Но много ли людей всматриваются в отпечатки солдатских подошв? Многие ли из них знают, что носок оставляет более четкий след? Многие ли обратят внимание на то, что вдруг появился след, у которого все наоборот? Многие ли смогут по достоинству оценить увиденное? Кому может прийти идея, что есть сапоги, у которых каблуки на носке, а подошва на пятке? Кому придет мысль, что если следы ведут на восток, значит, человек прошел на запад?
а ведь и мы не глупые. Диверсанты, как волки, они по одному не ходят. И, как волки, мы идем след в след. Пойми поди, сколько нас в группе было, трое или сто. А когда по одному следу прошло много ног, то уловить тонкий нюанс, что наши каблуки вдавили грунт больше, чем носки, почти невозможно.
К диверсионному ботинку есть только один тип носка: очень толстый, чистой шерсти. И куда бы мы ни шли, в тайгу или в знойную пустыню, носки будут всегда одинаковыми: очень толстые шерстяные, серого цвета. Такой носок и греет хорошо, и хранит ногу от пота, не трет ее и не стирается сам. А носков у диверсанта две пары. Хоть на день идешь, хоть на месяц. Две пары. Крутись как хочешь.
Белье льняное, тонкое. Оно должно быть новым, но уже немного ношенным и минимум один раз стиранным. Поверх тонкого белья надевается «сетка» – второе белье, выполненное из толстых мягких веревок в палец толщиной. Так что между верхней одеждой и тонким бельем всегда остается воздушная прослойка почти в сантиметр. Умная голова это придумала. Если жарко, если пот катит, если все тело горит, такая сетка – спасение. Одежда к телу не липнет и вентиляция под одеждой отменная. Когда холодно-воздушная прослойка хранит тепло, как перина, и вдобавок не весит ничего. Сетка и еще одно назначение имеет. Комариный нос, проткнув одежду, попадает в пустоту, не доставая до тела. Диверсант в лесу, на болоте. Он часами в жгучей осоке, огненной крапиве лежит под звенящим комариным зудом. И только сетка его и спасает. А уж сверху брюки и куртка зеленые, из хлопчатой ткани. Швы везде тройные. Куртка и брюки мягкие, но прочные. На сгибах, на локтях и коленях, на плечах материя тройная, для большей прочности.
А еще в десантном ранце – одно полотенце, зубная щетка и паста, безопасная бритва, тюбик жидкого мыла, рыболовный крючок с леской, иголка с ниткой. Расческу диверсант с собой не носит. Перед выброской его стригут наголо – меньше голова потеет и волосы мокрые не залепят глаза. За месяц отрастают новые волосы, но не настолько длинные, чтобы тратить драгоценное место для расчески. Он и так много несет на себе.
-
wert
Мир
Меня очаровал старый парк, который видел так много. Тут в октябре 1941 года на какой-то скамеечке состоялось совещание нелегальных резидентов ГРУ в Европе. Пока Советский Союз не принимал участия в европейской войне, Гестапо не трогало его агентуры, хотя и имело некоторые сведения о ней. Но в первый день войны начались провалы. Начались массовые аресты. Операции по локализации провалов результатов не давали. Провалы множились. Провалы групповые. Провалы по цепочке. Провалы, как круги на воде от брошенного камня. Провалы на линиях связи. Связь потеряна. Явки ненадежны. Под подозрением все. Каждый резидент подозревает каждого своего офицера и агента, а каждый из них подозревает всех остальных. Каждый резидент уже чувствует дыхание Гестапо на своей шее и запах теплой крови в камерах пыток. Каждый бессилен.
В этой обстановке они собрались в Женеве. В парке Монрепо. Им запрещено было это делать. Ни один из них не имеет права знать что-либо о деятельности таких же резидентов ГРУ. Такая встреча – преступление. За такую встречу, если в Москве узнают, – расстрел. Но они встретились.
По своей инициативе. Как они нашли друг друга? Не знаю. Наверное, по «почерку». Точно как проститутка в огромной толпе среди тысяч женщин безошибочно может найти незнакомую подругу по профессии. Как вор видит вора. Как сидевший в тюрьме без труда, по каким-то неуловимым признакам узнает того, кто когда-то тоже был в тюрьме.
Они встретились. Они сидели угрюмые, может быть, под этим каштаном. Волки разведки. Высшая элита агентурного добывания – нелегальные резиденты. Навигаторы. Лукавые. Командиры. Они сидели тут и, наверное, больше молчали, чем говорили.
Может быть, для них это молчание было и прощание с жизнью, и моральная подготовка к пыткам, и взаимная братская поддержка.
Вряд ли кто, глядя со стороны, мог подумать, что тут собран цвет руководства сверхмощной организации, которая не единожды сжимала глотку Европы невидимой, но железной хваткой. Вряд ли, глядя на этих людей, кто-то мог подумать, что каждый из них повелевает безраздельно тайной организацией, способной проникать в высшие сферы власти и расшатывать устои государственности, смещая министров и целые правительства, потрясая столицы топотом миллионных демонстраций. Кто мог подумать, что эти люди в парке Монрепо обладают почти неограниченными богатствами? Они сидели в поношенных пальто, в истертых пиджаках, в стоптанных ботинках. Настоящий разведчик не должен привлекать к себе взглядов. Он незаметен, как асфальт. Он сер. Внешне.
Это были загнанные волки. Зажатые в угол. У них не было выхода. То, что они делали, карается в Советском Союзе высшей мерой наказания и именуется страшным термином – горизонтальные связи в агентурном добывании. Но в затылок им дышало Гестапо.
Они сидели долго. Они о чем-то спорили. Они приняли решение. Они изменили тактику. Они изменили системы связи, способы локализации провалов, проверок и вербовок. Каждый делал это якобы по собственной инициативе, не докладывая в ГРУ о тайном сговоре. Да связи тогда и не было.
Они все пережили войну. Каждый из них добился блестящих результатов. Они все вместе доложили руководству ГРУ о незаконном совещании 41-го только в 1956 году. Они все стали героями. Победителей не судят.
******************************
Резидент, варяги, борзые.
Борзые – угнетенное, бесправное большинство в высшей касте добывающих офицеров. Каждый из нас работает под полным контролем одного из заместителей резидента, почти никогда не встречая самого резидента. Мы охотимся за секретами, вернее, за людьми, которые этими секретами владеют. Это основная работа. Но, кроме того, нас беспощадно используют для обеспечения секретных операций, об истинном значении которых мы можем только догадываться.
Выше слоя борзых стоят варяги. Варяг – на языке древних славян – непрошеный заморский гость. Коварный, свирепый, задиристый, веселый и дерзкий. Варяги работают под личным контролем резидента; уважая его заместителей, но работая в большинстве случаев самостоятельно. Самые успешные из варягов становятся заместителями резидента. Они работают уже не в одиночку, а получают в полное распоряжение группу борзых.
Первый заместитель резидента – Младший лидер – контролирует всех. Он сам очень активный и успешный добывающий офицер, но, кроме своей работы по добыванию и руководству собственной группой борзых, он контролирует группу радиоперехвата, он отвечает за охрану резидентуры и ее безопасность, за работу всех офицеров, в том числе технических и оперативно-технических. Ему не подчинены только шифровальщики. Ими командует резидент лично. Резидент, он же командир, он же папа, он же Навигатор, отвечает за всех. У него практически неограниченные полномочия. Он, например, своей властью может убить любого из подчиненных ему офицеров, включая и первого заместителя, в случаях, когда под угрозу будет поставлена безопасность резидентуры, а эвакуация офицера, который эту угрозу создает, невозможна. Право убивать офицеров ГРУ, кроме резидента, имеет только Верховный суд, да и то если на то будет воля Центрального Комитета. Так что в некоторых вопросах наш папа сильнее Верховного суда, он не нуждается ни в чьих советах и консультациях, ему не нужно голосование или поддержка прессы. Он принимает решения сам и имеет достаточно власти и сил, чтобы свои решения претворять в жизнь, вернее, в смерть. Наш Навигатор подчинен начальнику 5-го направления 1-го Управления ГРУ. Но по ряду вопросов он подчинен только начальнику ГРУ. Кроме того, в случаях несогласия с руководством ГРУ в экстраординарных обстоятельствах он имеет праве связаться с Центральным Комитетом. Необъятная мощь резидента уравновешивается только существованием такой же могущественной, независимой и враждебной резидентуры КГБ. Оба резидента не подчинены послу. Посол придуман для того, чтобы только маскировать существование двух ударных групп в составе советской колонии. Конечно, на людях оба резидента демонстрируют послу некоторое уважение, ибо оба резидента – дипломаты высокого ранга и своим непочтением к послу они бы выделялись на фоне других. На этом почтении и кончается вся зависимость от посла. Каждая резидентура имеет в посольстве свою территорию, обороняемую от чужих, как неприступную крепость.
В этой обстановке они собрались в Женеве. В парке Монрепо. Им запрещено было это делать. Ни один из них не имеет права знать что-либо о деятельности таких же резидентов ГРУ. Такая встреча – преступление. За такую встречу, если в Москве узнают, – расстрел. Но они встретились.
По своей инициативе. Как они нашли друг друга? Не знаю. Наверное, по «почерку». Точно как проститутка в огромной толпе среди тысяч женщин безошибочно может найти незнакомую подругу по профессии. Как вор видит вора. Как сидевший в тюрьме без труда, по каким-то неуловимым признакам узнает того, кто когда-то тоже был в тюрьме.
Они встретились. Они сидели угрюмые, может быть, под этим каштаном. Волки разведки. Высшая элита агентурного добывания – нелегальные резиденты. Навигаторы. Лукавые. Командиры. Они сидели тут и, наверное, больше молчали, чем говорили.
Может быть, для них это молчание было и прощание с жизнью, и моральная подготовка к пыткам, и взаимная братская поддержка.
Вряд ли кто, глядя со стороны, мог подумать, что тут собран цвет руководства сверхмощной организации, которая не единожды сжимала глотку Европы невидимой, но железной хваткой. Вряд ли, глядя на этих людей, кто-то мог подумать, что каждый из них повелевает безраздельно тайной организацией, способной проникать в высшие сферы власти и расшатывать устои государственности, смещая министров и целые правительства, потрясая столицы топотом миллионных демонстраций. Кто мог подумать, что эти люди в парке Монрепо обладают почти неограниченными богатствами? Они сидели в поношенных пальто, в истертых пиджаках, в стоптанных ботинках. Настоящий разведчик не должен привлекать к себе взглядов. Он незаметен, как асфальт. Он сер. Внешне.
Это были загнанные волки. Зажатые в угол. У них не было выхода. То, что они делали, карается в Советском Союзе высшей мерой наказания и именуется страшным термином – горизонтальные связи в агентурном добывании. Но в затылок им дышало Гестапо.
Они сидели долго. Они о чем-то спорили. Они приняли решение. Они изменили тактику. Они изменили системы связи, способы локализации провалов, проверок и вербовок. Каждый делал это якобы по собственной инициативе, не докладывая в ГРУ о тайном сговоре. Да связи тогда и не было.
Они все пережили войну. Каждый из них добился блестящих результатов. Они все вместе доложили руководству ГРУ о незаконном совещании 41-го только в 1956 году. Они все стали героями. Победителей не судят.
******************************
Резидент, варяги, борзые.
Борзые – угнетенное, бесправное большинство в высшей касте добывающих офицеров. Каждый из нас работает под полным контролем одного из заместителей резидента, почти никогда не встречая самого резидента. Мы охотимся за секретами, вернее, за людьми, которые этими секретами владеют. Это основная работа. Но, кроме того, нас беспощадно используют для обеспечения секретных операций, об истинном значении которых мы можем только догадываться.
Выше слоя борзых стоят варяги. Варяг – на языке древних славян – непрошеный заморский гость. Коварный, свирепый, задиристый, веселый и дерзкий. Варяги работают под личным контролем резидента; уважая его заместителей, но работая в большинстве случаев самостоятельно. Самые успешные из варягов становятся заместителями резидента. Они работают уже не в одиночку, а получают в полное распоряжение группу борзых.
Первый заместитель резидента – Младший лидер – контролирует всех. Он сам очень активный и успешный добывающий офицер, но, кроме своей работы по добыванию и руководству собственной группой борзых, он контролирует группу радиоперехвата, он отвечает за охрану резидентуры и ее безопасность, за работу всех офицеров, в том числе технических и оперативно-технических. Ему не подчинены только шифровальщики. Ими командует резидент лично. Резидент, он же командир, он же папа, он же Навигатор, отвечает за всех. У него практически неограниченные полномочия. Он, например, своей властью может убить любого из подчиненных ему офицеров, включая и первого заместителя, в случаях, когда под угрозу будет поставлена безопасность резидентуры, а эвакуация офицера, который эту угрозу создает, невозможна. Право убивать офицеров ГРУ, кроме резидента, имеет только Верховный суд, да и то если на то будет воля Центрального Комитета. Так что в некоторых вопросах наш папа сильнее Верховного суда, он не нуждается ни в чьих советах и консультациях, ему не нужно голосование или поддержка прессы. Он принимает решения сам и имеет достаточно власти и сил, чтобы свои решения претворять в жизнь, вернее, в смерть. Наш Навигатор подчинен начальнику 5-го направления 1-го Управления ГРУ. Но по ряду вопросов он подчинен только начальнику ГРУ. Кроме того, в случаях несогласия с руководством ГРУ в экстраординарных обстоятельствах он имеет праве связаться с Центральным Комитетом. Необъятная мощь резидента уравновешивается только существованием такой же могущественной, независимой и враждебной резидентуры КГБ. Оба резидента не подчинены послу. Посол придуман для того, чтобы только маскировать существование двух ударных групп в составе советской колонии. Конечно, на людях оба резидента демонстрируют послу некоторое уважение, ибо оба резидента – дипломаты высокого ранга и своим непочтением к послу они бы выделялись на фоне других. На этом почтении и кончается вся зависимость от посла. Каждая резидентура имеет в посольстве свою территорию, обороняемую от чужих, как неприступную крепость.
-
wert
Мир
Видалый (по аналогии с бывалый) — воин, утверждающий, что видел. Отличается особым типом сообщений на форумах: абстрактно-глубокомысленные вперемежку с шутками и прибаутками в стиле дона Хенаро. Видалый называет Кастанеду Карлитосом, реже Карлушой, и окутывает свою личность туманом, как неуловимый Джо. Видел ли он на самом деле не известно, так как новой информации не приносит, а удар нагваля или прыжок в пропасть делать отказывается, бережёт энергию. Видалый выполняет роль еле видимого в тумане маяка, то появляющегося, то исчезающего, помогая подснежникам силы и другим рэндомайзерам не терять нить и уточненять понятия, понимать основные практики.
Ёжик в тумане (из известного мультика) — воин, который в течение долгих лет практиковал путь воина, но так и не научился видеть. Ёжик стоит в тумане: стёрта личная история и привычки, остановлен внутренний диалог, люди превратились в манекены для практики ударов сталкинга, секса скорее нет, ящик для перепросмотра давно разрушен, нагваля нет, контактировать с другими воинами без толчка духа нет смысла, чёткость сновидения зашкаливает, баталии на форумах — тлен, инвентаризация и индульгирование. Ёжик отрабатывает по всем канонам, но он не видящий, стоит в тумане и не знает, далеко ли до второго внимания.
Настоящий воин — доказательств существования не имеет.
-
Шаварш
Мир
Почему Вселенная возможно является галограммой?
В 1982 году произошло замечательное событие. В Парижском университете исследовательская группа под руководством физика Alain Aspect провела эксперимент, который может оказаться одним из самых значительных в 20 веке. Aspect и его группа обнаружили, что в определённых условиях элементарные частицы, например, электроны, способны мгновенно сообщаться друг с другом независимо от расстояния между ними. Не имеет значения, 10 футов между ними или 10 миллиардов миль.
Каким-то образом каждая частица всегда знает, что делает другая. Проблема этого открытия в том, что оно нарушает постулат Эйнштейна о предельной скорости распространения взаимодействия, равной скорости света.
По-скольку путешествие быстрее скорости света равносильно преодолению временного барьера, эта пугающая перспектива заставила некоторых физиков пытаться разъяснить опыты Aspect сложными обходными путями. Но других это вдохновило предложить даже более радикальные объяснения.
Например, физик лондонского университета David Bohm посчитал, что из открытия Aspect следует, что объективной реальности не существует, что, несмотря на её очевидную плотность, вселенная в своей основе — фантазм, гигантская, роскошно детализированная голограмма. Чтобы понять, почему Bohm сделал такое поразительное заключение, нужно сказать о голограммах. Голограмма представляет собой трёхмерную фотографию, сделанную с помощью лазера. Чтобы изготовить голограмму, прежде всего фотографируемый предмет должен быть освещён светом лазера. Тогда второй лазерный луч, складываясь с отражённым светом от предмета, даёт интерференционную картину, которая может быть зафиксирована на плёнке.
Что еще может нести в себе голограмма – еще далеко не известно. Готовый снимок выглядит как бессмысленное чередование светлых и тёмных линий. Но стоит осветить снимок другим лазерным лучом, как тотчас появляется трёхмерное изображение исходного предмета. Трёхмерность — не единственное замечательное свойство, присущее голограмме. Если голограмму с изображением розы разрезать пополам и осветить лазером, каждая поло-вина будет содержать целое изображение той же самой розы точно такого же размера. Если же продолжать разрезать голограмму на более мелкие кусочки, на каждом из них мы вновь обнаружим изображение всего объекта в целом. В отличие от обычной фотографии, каждый участок голограммы содержит информацию о всём предмете, но с пропорционально соответствующим уменьшением чёткости. Принцип голограммы «все в каждой части» позволяет нам принципиально по-новому подойти к вопросу организованности и упорядоченности.
На протяжении почти всей своей истории западная наука развивалась с идеей о том, что лучший способ понять физический феномен, будь то лягушка или атом, — это рассечь его и изучить составные части. Представьте себе аквариум с рыбой. Голограмма показала нам, что некоторые вещи во вселенной не поддаются исследованию таким образом. Если мы будем рассекать что-либо, устроенное голографически, мы не получим частей, из которых оно состоит, а получим то же самое, но поменьше точностью . Такой подход вдохновил Bohm на иную интерпретацию работ Aspect. Bohm был уверен, что элементарные частицы взаимодействуют на любом расстоянии не потому, что они обмениваются некими таинственными сигналами между собой, а потому, что их разделённость иллюзорна. Он пояснял, что на каком-то более глубоком уровне реальности такие частицы являются не отдельными объектами, а фактически расширениями чего-то более фундаментального. Чтобы это лучше уяснить,
Bohm предлагал следующую иллюстрацию. Представьте себе аквариум с рыбой. Вообразите также, что вы не можете видеть аквариум непосредственно, а можете наблюдать только два телеэкрана, которые пере-дают изображения от камер, расположенных одна спереди, другая сбоку аквариума. Глядя на экраны, вы можете заключить, что рыбы на каждом из экранов — отдельные объекты. Поскольку камеры передают изображения под разными углами, рыбы выглядят по-разному. Но, продолжая наблюдение, через некоторое время вы обнаружите, что между двумя рыбами на разных экранах существует взаимосвязь. Когда одна рыба поворачивает, другая также меняет направление движения, немного по-другому, но всегда соответственно первой; когда одну рыбу вы видите анфас, другую непременно в профиль. Если вы не владеете полной картиной ситуации, вы скорее заключите, что рыбы должны как-то моментально общаться друг с другом, чем что это случайное совпадение.
Вселенная – это голограмма
Bohm утверждал, что именно это и происходит с элементарными частицами в эксперименте Aspect. Согласно Bohm, явное сверхсветовое взаимодействие между частицами говорит нам, что существует более глубокий уровень реальности, скрытый от нас, более высокой размерности, чем наша , как в аналогии с аквариумом. И, он добавляет, мы видим частицы раздельными потому, что мы видим лишь часть действительности. Частицы — не отдельные «части» , но грани более глубокого единства, которое в конечном итоге так же голографично и невидимо. И поскольку всё в физической реальности состоит из этих «фантомов» , наблюдаемая нами вселенная сама по себе есть проекция, голограмма. Вдобавок к её «фантомности» , такая вселенная может обладать и другими удивительными свойствами. Если очевидная разделённость частиц — это иллюзия, значит, на более глубоком уровне все предметы в мире могут быть бесконечно взаимосвязаны. Электроны в атомах углерода в нашем мозгу связаны с электронами каждого плывущего лосося, каждого бьющегося сердца, каждой мерцающей звезды.
Всё взаимопроникает со всем, и хотя человеческой натуре свойственно всё разделять, расчленять, раскладывать по полочкам все явления природы, все разделения по необходимости искусственны, и природа в конечном итоге предстаёт безразрывной паутиной. В голографическом мире даже время и пространство не могут быть взяты за основу. Потому что такая характеристика, как положение, не имеет смысла во вселенной, где ничто на самом деле не отделено друг от друга; время и трёхмерное пространство, как изображения рыб на экранах, необходимо будет считать не более чем проекциями. На этом, более глубоком уровне реальность — это нечто вроде суперголограммы, в которой прошлое, на-стоящее и будущее существуют одновременно. Это значит, что с помощью соответствующего инструментария может появиться возможность проникнуть вглубь этой суперголограммы и извлечь картины давно забытого прошлого. Что ещё может нести в себе голограмма — ещё далеко не известно. Предположим, например, что голограмма — это матрица, дающая начало всему в мире, как минимум, в ней есть все элементарные частицы, которые принимали или будут когда-то принимать любую возможную форму материи и энергии, от снежинок до квазаров, от голубых китов до гамма-лучей.
Это как бы вселенский супермаркет, в котором есть всё. Хотя Bohm и признавал, что у нас нет способа узнать, что ещё таит в себе голограмма, он брал на себя смелость утверждать, что у нас нет причин, чтобы предположить, что в ней больше ничего нет. Другими словами, возможно, голографический уровень мира — просто одна из ступеней бесконечной эволюции. Было обнаружено, что к свойствам голограмм добавилась ещё одна поразительная черта-огромная плотность записи. Просто изменяя угол, под которым лазеры освещают фотопленку, можно записать много различных изображений на той же поверхности. Было показано, что один кубический сантиметр плёнки способен хранить до 10 миллиардов бит информации.
-
Ангелика
Мир
Мысль пришла, что мир всегда красивый, примерно как и то, что у природы нет плохой погоды. Только мы, люди его пачкаем - разбрасываем мусор везде где бываем.
Вернуться в «Информационный раздел»
Кто сейчас на конференции
Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость