Книги

[Точка]

попалась книжооооёёёночка!!!!ахха.

Лисси Мусса
Абзац, Кирдык и ОК'сЮМОРон, или Что делать?

снимает шаблоны с удовольствием!!!спасибо Лисси....

[Annabel]

земли. Он размыл утоптанную тропинку от хижины к морю, и разбросал морские раковины, которые были сложены в аккуратные кучки вдоль этой тропинки. Благодаря жестяной крыше, шум дождя внутри хижины превращался в оглушительный грохот, но ее обитатель не обращал на это почти никакого внимания, поскольку все его внимание было обращено на нечто другое. Он был высок, неуклюж, сутул, и его светлые волосы были мокры, потому что крыша протекала. Одежда его изрядно
поизносилась, а глаза, хотя и были открыты, казались закрытыми. Вся обстановка хижины состояла из старого кресла с продавленным сиденьем, старого стола с исцарапанной крышкой, старого матраса, нескольких подушек, и маленькой, но теплой печурки.


Еще там был старый и словно бы потрепанный кот, и именно к нему было приковано внимание обитателя хижины. Он склонился над котом.
-- Киса, киса... -- сказал он, -- кис-кис-кис... киса хочет рыбки? Вкусный кусочек рыбки... киса хочет кусочек?
Кот, казалось, колебался. Он снизошел до того, чтобы тронуть кусок рыбы, который протягивал ему хозяин, лапой, но сразу же заинтересовался комочком пыли на полу.
-- Если киса не будет есть рыбку, киса похудеет и кисы больше не будет. Я думаю, -- добавил хозяин с сомнением в голосе.
-- Я думаю, что так оно и будет, -- сказал он, -- но можно ли быть в этом уверенным?
Он снова протянул рыбу.
-- Подумай, киса, -- сказал он, -- будешь ты есть рыбу или нет. Я думаю, лучше мне не вмешиваться.
Он вздохнул.
-- Я думаю, что рыба вкусная, но ведь я также думаю, что дождь мокрый, так что кто я такой, чтобы судить об этом?
Он оставил рыбу на полу около кота, и уселся в кресло.
-- А, я, кажется, вижу, что ты ешь ее, -- сказал он через некоторое время, когда кот исчерпал развлекательные возможности комочка пыли, и повернулся к рыбе.
-- Мне нравится, что я вижу, что ты ешь рыбку, -- сказал хозяин, -- потому что мне кажется, что если ты не будешь ее есть, тебя больше не будет.
Он взял со стола листок бумаги и огрызок карандаша. Он взял листок в одну руку, а карандаш в другую, и попытался привести их во взаимодействие разными способами. Сначала он попробовал подержать карандаш под бумагой, потом над бумагой, потом рядом с бумагой. Он попровал завернуть карандаш в бумагу, потом потер о бумагу тупой конец карандаша, а потом потер о бумагу острый конец карандаша. На бумаге появилась линия, и он обрадовался этому открытию, как радовался ему каждый день. Он
взял со стола другой листок бумаги. На нем был кроссворд. Он недолго смотрел на него, и вписал несколько ответов. Потом он потерял к кроссворду интерес. Он попробовал посидеть на своей руке, и его заинтересовал тот факт, что в его ногах есть кости.
-- Рыбу привозят издалека, -- сказал он, -- по крайней мере, так мне говорят. Или я только думаю, что так мне говорят. Когда они прилетают, или я думаю, что они прилетают в шести черных блестящих кораблях, ты тоже думаешь, что ты их видишь? Что ты тогда видишь, киса?
Он посмотрел на кота, который был гораздо более занят срочным поглощением рыбы, чем этими рассуждениями.
-- А когда я слышу их вопросы, ты слышишь их вопросы? Что для тебя значат их голоса? Может быть, ты думаешь, что они просто поют тебе песенки. Он поразмыслил над этим, и увидел в своих рассуждениях
слабое место.
-- Может быть, они поют тебе песенки, а мне просто кажется, что они задают мне вопросы, -- сказал он.
Он помолчал. Иногда молчал несколько дней, просто чтобы выяснить, на что это похоже.
-- Как ты думаешь, они приходили сегодня? -- спросил он.
-- Я думаю, да. На полу грязь, на столе сигареты и виски, на тарелке рыба для тебя, а в моей памяти -- воспоминания о том, что они приходили. Конечно, я знаю, что это едва ли можно считать убедительным доказательством, но, в конце концов, других доказательств, кроме косвенных не бывает. Посмотри, что
еще они мне оставили.
Он дотянулся до стола, и взял с него несколько предметов.
-- Кроссворды, словари, и калькулятор.
Около часа он игрался с калькулятором. Кот тем временем заснул, а дождь снаружи не прекращался. Наконец, он отложил калькулятор.
-- Я думаю, что, по всей вероятности, прав, думая, что они задают мне вопросы, -- сказал он. -- Приезжать издалека, и оставлять все это только ради того, чтобы спеть тебе песенку --
довольно странное времяпрепровождение. Или мне так кажется. Кто знает, кто знает...
Он взял со стола сигарету и зажег ее от уголька из печки. Он глубоко затянулся и снова сел.
-- Мне кажется, что я видел сегодня в небе другой корабль, -- сказал он после долгого молчания. -- Большой белый корабль. Я еще никогда не видел большого белого корабля, только шесть черных. И шесть зеленых. Большого белого не было. Может быть, иногда шесть маленьких черных кораблей могут выглядеть как один большой белый. Может быть, мне хочется виски. Да, это кажется более вероятным.
Он встал и нашел стакан, который валялся на полу рядом с матрасом. Он налил в него виски и снова сел.
-- Может быть, кто-то еще ко мне прилетел, -- сказал он. В ста метрах от хижины, омываемый потоками дождя, лежал звездный корабль Золотое Сердце.
Открылся люк, и из корабля вышли трое, прижавшись друг к другу, чтобы хоть чуть-чуть укрыться от дождя.
-- Туда? -- Триллиан пришлось кричать, чтобы дождь не заглушил ее голос.
-- Да, -- сказал Зарнивуп.
-- В эту развалюху?
-- Да.
-- Жуть, -- сказал Зафод.
-- Но этого места просто не может быть, -- сказала Триллиан, -- мы попали совсем не туда. Нельзя управлять Вселенной из хижины с жестяной крышей.
Они побежали под дождем, и прибежали к хижине насквозь промокшие. Они постучали. Их била дрожь.
Дверь открылась.
-- Здравствуйте, -- сказал хозяин.
-- Э-э... извините, -- сказал Зарнивуп. -- У меня есть основания полагать...
-- Это вы правите Вселенной? -- выпалил Зафод.
Хозяин улыбнулся.
-- Стараюсь этого не делать, -- сказал он. -- Вы промокли?
Зафод был сражен.
-- Промокли? -- завопил он. -- Разве не видно, что мы промокли?
-- Это видно мне, -- ответил хозяин, -- а что чувствуете при этом вы -- совсем другое дело. Если вы полагаете, что в тепле вы обсохнете, вам лучше войти.
Они вошли.
Они оглядели крошечную хижину, Зарнивуп с легкой неприязнью, Триллиан с интересом, Зафод с восторгом.
-- Э-э... -- сказал Зафод, -- как вас зовут?
Хозяин с сомнением поглядел на него.
-- Не знаю. А почему вам кажется, что у меня должно быть имя? Мне кажется очень странным, что у облачка смутных ощущений должно быть имя.
Он предложил Триллиан сесть в кресло. Сам он сел на подлокотник, Зарнивуп, прямой, как палка, прислонился к столу, а Зафод улегся на матрас.
-- Во! -- сказал Зафод. -- Средоточие власти!
И он почесал кота за ухом.
-- Послушайте, -- сказал Зарнивуп. -- Я должен задать вам несколько вопросов.

-- Пожалуйста, -- мягко сказал хозяин, -- можете спеть песенку моему коту, если хотите.
-- Ему это понравится? -- спросил Зафод.
-- Лучше спросить у него, -- ответил хозяин.
-- Он умеет говорить? -- удивился Зафод.
-- Я не помню, чтобы он когда-либо говорил, -- ответил хозяин, -- но на меня полагаться не стоит.
Зарнивуп вытащил из кармана несколько листков.
-- Итак, -- начал он. -- Вы правите Вселенной, верно?
-- Откуда я могу знать? -- сказал хозяин.
Зарнивуп что-то черкнул на одном из своих листков.
-- Сколько вы этим занимаетесь?
-- Это вопрос о прошлом, так ведь? -- сказал хозяин. Зарнивуп озадаченно посмотрел на него. Он не ожидал ничего подобного.
-- Да, -- сказал он.
-- Откуда я могу знать, -- сказал хозяин, -- что прошлое
-- это не выдумка, чтобы оправдать разрыв между моими непосредственными физическими ощущениями, и моими мыслями? Зарнивуп уставился на хозяина. От его промокшей одежды пошел пар.
-- Вы так отвечаете на все вопросы?
Хозяин моментально ответил.
-- Я говорю то, что мне приходит в голову, когда я думаю, что слышу, что кто-то что-то говорит. Большего я не могу сказать.
Зафод рассмеялся счастливым смехом.
-- Я за это выпью, -- сказал он, вытащил из кармана
бутылку дженкс-спирта, приложился к ней, и передал бутылку правителю Вселенной, который с благодарностью принял ее.
-- Молодец, властелин, -- сказал Зафод. -- Расскажи, на что это похоже.
-- Нет, послушайте, -- не отставал Зарнивуп, -- к вам же прилетают? На кораблях...
-- Думаю, да, -- ответил хозяин. Он передал бутылку Триллиан.
-- И они просят вас принять за них решения? О человеческих жизнях, о разных мирах, об экономике, о военной политике, обо всем, что просходит там, во Вселенной!
-- Там? -- удивился хозяин. -- Где?
-- Там! -- вскричал Зарнивуп, указывая на дверь.
-- Как вы можете утверждать, что там что-то есть? -- вежливо спросил хозяин. -- Дверь закрыта.
Дождь продолжал барабанить по крыше. В хижине было тепло.
-- Но вы же знаете, что там целая Вселенная! -- кричал Зарнивуп. -- Вы не можете манкировать своими обязанностями, заявляя, что ее нет!
Правитель Вселенной погрузился в долгое обдумывание слов Зарнивупа, а сам Зарнивуп тем временем дрожал от ярости.
-- Вы очень уверены в своих сведениях, -- наконец сказал он. -- Я бы не доверял мышлению человека, который принимает Вселенную -- если она есть -- за данность. Зарнивуп не перестал дрожать, но молчал.
-- Я принимаю решения только о своей Вселенной, -- спокойно продолжал правитель. -- Моя Вселенная -- это мои глаза и уши. Все остальное -- просто слухи.
-- Но неужели вы ничему не верите?
Правитель пожал плечами, и взял на руки своего кота.
-- Я вас не понимаю, -- сказал он.
-- Вы не понимаете, что то, что вы решаете в своей развалюхе, определяет жизни и судьбы миллионов людей? Это же чудовищно!
-- Не знаю. Никогда не видел тех, о ком вы говорите. У меня есть подозрение, что вы их тоже не встречали. Они существуют только в тех словах, которые мы произносим. Глупо говорить, что вы знаете, что происходит с другими. Это могут знать только они, если они существуют. У них свои Вселенные --
их глаза и уши.
Триллиан сказала:
-- Я, пожалуй, выйду прогуляюсь.
Она вышла из хижины под дождь.
-- Вы верите, что существут другие люди? -- настаивал Зарнивуп.
-- У меня нет мнения по этому поводу. Как я могу это сказать?
-- Я пойду поищу Триллиан, -- сказал Зафод, и выбрался наружу.
Снаружи он сказал ей:
-- Мне кажется, Вселенная в очень хороших руках, а?
-- В очень хороших, -- сказала Триллиан. И они двинулись к кораблю.
Беседа внутри хижины продолжалась.
-- Но неужели вы не понимаете, что люди живут и умирают по одному вашему слову?
Правитель Вселенной долго молчал. Когда он услышал, что вдали заработали двигатели корабля, он заговорил, чтобы заглушить их.
-- Что мне до них? -- сказал он. -- Я их не знаю. Но Он знает, что я не жестокий человек.
-- А! -- рявкнул Зарнивуп. -- Значит, "Он"! Значит, вы все-таки во что-то верите?
-- Мой кот, -- объяснил повелитель, улыбаясь во весь рот.
-- Я добр с ним.
-- Ну ладно, -- Зарнивуп решил так просто не сдаваться. -- Откуда вы знаете, что он существует? Откуда вы знаете, что он знает, что вы хорошо к нему относитесь, или что ему нравится то, о чем он думает как о вашей доброте?
-- Я не знаю, -- улыбнулся повелитель. -- Не имею представления. Просто мне доставляет удовольствие вести себя таким образом по отношению к тому, что мне кажется котом. Разве
вы ведете себя по другому? Извините меня, но я чувствую, что я устал.
Зарнивуп наигранно разочарованно вздохнул, и огляделся.
-- А где эти двое? -- спросил он.
-- Какие эти двое? -- спросил правитель Вселенной, снова наполнив стакан и усевшись в кресло.
-- Библброкс и девчонка! Которые здесь были!
-- Никого не помню. Прошлое -- это выдумка, чтобы...
-- Да пошел ты... -- пробормотал Зарнивуп, и выбежал из хижины. Корабля не было. Дождь лил как из ведра, и даже следа не осталось на том месте, где стоял корабль. Зарнивуп завопил, и ринулся обратно к хижине. Дверь была заперта.
Правитель Вселенной дремал в своем кресле. Потом он снова взял бумагу и карандаш, и очень обрадовался, научившись оставлять на бумаге черточки. Снаружи слышались какие-то звуки,
но он не знал, существуют они на самом деле или нет. Потом он неделю разговаривал со своим столом, чтобы посмотреть, что он на это скажет.

Дуглас Адамс Ресторан "У конца Вселенной"

[Точка]

Джек Лондон....написал удивительный роман "смирительная рубашка" или(странник по звёздам)
http://samlib.ru/g/gomonow_s_j/smiritelnaya.shtml

[Annabel]

доверие любви

Начало всякого истинно религиозного чувства - безграничное доверие Любви. Доверяю, потому что люблю. Доверяю, потому что чувствую свою неотделимость от той не постижимой умом Ог­ромности, которая стала моей внутренней Бесконеч­ностью.

«Я без тебя - ничто, - сказал силезский мистик Богу, - но что Ты без меня?» Дерзновенные слова, но совершенно законо­мерные. Он чувствует Бога как то величайшее целое, в котором запрятан его смысл. Мой смысл не во мне, а в Тебе. Но именно поэтому Ты без меня - малейшей Твоей частицы - не полон, не целен. Мы едины. И это великое торжество, это смысл, превосходящий всякие домыслы, все, что может изобрести ум.

Я - не отдельность, я - Твоя часть. Вот предел знания сердца, знания сердцем." Встреча с Бесконечностью. Конечный ум как бы исчерпывает себя. Но смертное сердце при этом чувствует, что оно не одинокий оторванный кусочек бытия, а неотделимая часть великого Целого. И в этом единении с Целым находит свой смысл.

Условием такой Встречи может быть только полная открытость, обнаженность сердца, сбрасы­вание всех одежд, сотканных смертным умом. Предстояние в полной наготе перед чем-то беско­нечно превосходящим нас и - мы чувствуем это -нуждающимся в нас, может быть, не менее, чем мы в нем. Чувство нужды Целого в каждой частице и есть таинственное ощущение Божьей любви, кото­рую познает каждый встречающийся с Вечной Ре­альностью.

В таком предстоянии рождается неопровержи­мое никакими доводами познание, что у нас всех -одно начало, Единая Сущность. Бог един!

Мы очень далеко ушли от своего таинственного Начала. Мы разбежались, раздробились - и я пони­маю, насколько труден процесс возвращения к этому Началу и какое сопротивление он может вызывать. Далеко не все, считающие себя верующими людьми, испытали эту Встречу. И даже далеко не все знают, что это такое. И однако именно испытавшие Встречу составляют некую невидимую, может быть, разбро­санную по разным концам земли общину. В христи­анстве это называется невидимой церковью. На языке Томаса Мертона - сообществом истинных со­зерцателей. На языке Мартина Бубера, вероятно, это будет общество тех, кто не говорит о Боге в третьем лице; на языке суфиев - это союз тех влюбленных в Бога, в сущность свою, как влюблены были в леген­дарных красавиц легендарные герои.

К этому близки и «Песнь песней» царя Соломо­на, и многие гимны Вед, и бесчисленные стихи вели­кого поэта-мистика XX века Тагора, обращавшегося к Богу как своему бессмертному Возлюбленному: «Мне нужен Ты и только Ты. Пусть повторяют все это без конца и сердце и уста».

Люди, коснувшиеся сердцем своего бессмерт­ного начала, понимают друг друга даже и без слов. Это не значит, что они одинаковы. Уподобление друг другу на поверхности означает унификацию, штам­повку. Но вся бесчисленность форм имеет единую Глубину (как Дерево со всеми ветками и листьями -единый ствол, корень, сок). И в этом тайна жизни. Она божественна. Она - Бог.

Наша задача - поиск той Глубины, где неминуе­ма Встреча, где обнаруживается наше единство. Эта Встреча не может быть на поверхности. Она - толь­ко в глубине. Встречи с Богом и через Него, в Нем -друг с другом. Но именно туда, в Глубину, нас и не пускают все те заграждения, которые мы выстроили на поверхности.

Зинаида Миркина - Иерусалимский доклад

[Annabel]

Анна Халприн (94 года), которая танцует с Богом

В 51 год Анна Халприн медленно умирала. Врачи диагностировали у нее тяжелый, неизлечимый рак кишечника. Все, что оставалось Анне, это примириться с близким концом. Вместо этого Халприн начала танцевать и, как ни фантастически это звучит, в результате победила рак.

С тех пор вот уже более 40 лет она танцует — не ради искусства, а ради здоровья. В свои 92 года Анна Халприн много выступает и преподает. Учит других излечиваться с помощью танца.

Никакого волшебства и вообще ничего сверхъестественного, уверяет Анна, в ее истории нет. «Механизм естественного самоисцеления встроен в каждую клетку тела, — поясняет она. — Нужно научиться его запускать, только и всего».

По словам Халприн, отличный способ запустить этот механизм — начать танцевать. Не просто так, а связать движения со своими чувствами и переживаниями.

У Анны это случилось так. Узнав о болезни, она взяла краски и нарисовала на большом холсте свой рак — как она его себе представляла. Получилось грозное абстрактное пятно. Анна повесила картину на стену, пригласила с десяток друзей и исполнила перед картиной «Раковый танец». Идея состояла в том, чтобы языком танца «проговорить» свои страхи и сомнения. Выглядело это довольно непривычно, а порой даже жутко: в танце Халприн растопыривала руки, делала резкие движения, приседала, шипела и мычала. В этом было что-то почти религиозное.

«Однажды в детстве я увидела, как мой дядя молится и раскачивается во время молитвы, — говорит Анна Халприн. — Тогда я подумала, что Бог, наверное, танцор».

Удивительно, но «Раковый танец» помог. Анна Халприн полностью излечилась. «Моя борьба с болезнью стала для меня удивительным даром, — признается она. — До рака я жила, чтобы танцевать. После — танцую, чтобы жить».
Именно это искусство — танцевать, чтобы жить, — Халприн и преподает с тех пор своим ученикам. Ее метод в том, чтобы установить глубокую связь между разумом, бессознательным и собственно физическим телом.

Например, она просит учеников взять бумагу и нарисовать свои страхи, переживания — все, что придет в голову. А затем, импровизируя, «станцевать» этот рисунок. То есть рассказать о тех же переживаниях, но уже языком движения. «Я учу людей прислушиваться к своему телу, — поясняет Анна Халприн. — Они вылечивают себя сами, я лишь указываю им на ресурсы. Но все равно это делает меня очень счастливой».

Сейчас, накануне своего 93-летия, Анна Халприн дважды в неделю проводит в своей студии трехчасовые занятия, а еще ведет авторские семинары. Она работает не только с больными людьми, но и со всеми, кто хочет научиться лучше ощущать собственное тело. Например, она ведет семинар по развитию творческих способностей. Он продолжается по шесть часов в день пять дней подряд. Кроме того, Анна периодически выступает на танцевальных фестивалях.

Вот уже 40 лет Анна Халприн исцеляет людей с помощью танца — можно сказать, что она танцует с Богом.
Бог, судя по всему, действительно неплохой танцор.

Из книги "Захотела и смогла"

[Annabel]

Сова напоминает. "Лист пера Нигля". Про Верта и Тони...

[Шаварш]

http://samlib.ru/p/pasko_s_i/zatishest.shtml
В.Пелевин
Затворник и Шестипалый
1
— Отвали.
— ?
— Я же сказал, отвали. Не мешай смотреть.
Шестипалый, щурясь, поглядел вверх.
— Хм... Разве можно постигнуть тонкую нитевидную сущность
светил? — спросил он.
Незнакомец опустил голову и посмотрел на него с брезгливым
любопытством.
— Шестипалый, — немедленно представился Шестипалый.
— А я Затворник, — ответил незнакомец. — Это ваши ученые так
выражаются? Насчет тонкой нитевидной сущности?
— Да.
Затворник хмыкнул, отошел в сторону, подобрал с почвы кусок
еды и стал есть. Дул слабый теплый ветер. Затворник задумался и
так глубоко, что вздрогнул, снова заметив перед собой Шестипалого.
— Снова ты. Чего тебе надо?
— Да ничего — просто поговорить хочется.
— Да ведь ты не умен, я полагаю, — сказал Затворник. — Шел
бы лучше в свой социум.
И он махнул рукой в направлении далекой размытой грязно-жел-
той полоски. Не верилось, что издалека так выглядит огромная гал-
дящая толпа.
— А они меня прогнали, — сказал Шестипалый.
— Да? Что — политика?
Шестипалый кивнул и показал на свои ноги. Затворник глянул и
удивленно покачал головой.
— Они мне так сказали: «У нас Решительный этап приближается,
а у тебя на ногах по шесть пальцев. В такое время...»
— Решительный этап? А, понятно. Эти решительные этапы в каж-
дом социуме по-разному называются.
— Этапы? Почему же «этапы»? — удивился Шестипалый. — Ведь он
впервые происходит.
— Конечно, впервые — он в каждом социуме происходит только
один раз. Ну и как же у вас к нему готовятся?
— Да очень просто: бегают и орут, — ответил Шестипалый. —
Прямо ужас какой-то. Лица у всех перекошенные, особенно у Двадца-
ти ближайших. Я даже не очень расстроился, когда меня выгнали.
— Понятно, понятно, — сказал Затворник.
Он тихо засмеялся, повернулся задом к далекому социуму, и
стал с силой шаркать ногами. При этом он оглядывался, махал рука-
ми и что-то бормотал. Вскоре за его спиной повисло облако пыли.
— Чего это ты? Зачем ты это делаешь? — с некоторым испугом
спросил Шестипалый, когда Затворник наконец остановился.
— Это жест, который я сделал за тебя, — ответил Затворник. —
Читаешь про себя стихотворение и производишь соответствующее ему
действие.
— А какое ты сейчас прочел стихотворение?
— А вот такое, — ответил Затворник и продекламировал:

Иногда я грущу,
глядя на тех, кого я покинул.
Иногда я смеюсь —
и тогда между нами
вздымается желтый туман.

— Нет такого стихотворения, — сказал Шестипалый. — Я все
стихотворения знаю. Их всего двадцать пять, и такого нет — это
точно.
Затворник поглядел на него и покачал головой.
— А ты хоть одно помнишь? — спросил он. — Прочти.
— Сейчас. Близнецы... Ну, короче, мы там говорим одно, а
подразумеваем другое. А потом опять говорим одно, а подразумеваем
другое, но как бы наоборот. Получается очень красиво. А потом...
— Ладно, хватит, — сказал Затворник.
— Слушай, а тебя тоже прогнали? — помолчав, спросил Шестипа-
лый.
— Те, кто меня прогонял, думают, что прогнали.
— Так значит, прогнали?
— Нет — им только так кажется, — ответил Затворник.
Он поглядел на небо и сказал:
— Скоро темно станет.
— Да разве можно узнать, когда станет темно? — удивился Шес-
типалый. — Никто этого не знает.
— А я вот знаю. Хочешь спать спокойно — делай как я.
И Затворник принялся сгребать почву и утаптывать ее. Посте-
пенно у него получилась огораживающая небольшое пустое пространс-
тво стена — довольно высокая, в его рост. Затворник отошел от за-
конченного сооружения, поглядел на него и сказал:
— Вот. Я это называю Убежищем души.
— Почему? — спросил Шестипалый.
— Потому что красиво звучит. Ты себе-то будешь строить?
Шестипалый начал ковыряться, но у него ничего не получалось
— стена обваливалась. Он, впрочем, и не очень старался, потому
что не поверил Затворнику насчет наступления тьмы. Однако вскоре
светила действительно стали медленно гаснуть. Со стороны социума
донесся всенародный вздох ужаса, похожий на шум ветра в соломе.
Шестипалый почувствовал знакомый страх перед надвинувшейся тьмой
и незнакомое прежде преклонение перед кем-то знающим о мире уди-
вительно много, поразительно много.
— Ну, пока, — сказал Затворник.
Он сильно оттолкнулся, взмыл вверх и исчез за стеной, после
чего все сооружение обрушилось на него, покрыв его равномерным
слоем. Образовавшийся холмик некоторое время подрагивал, потом в
нем возникло отверстие — Шестипалый еще успел увидеть в этом от-
верстии блестящий глаз Затворника — и наступила полная тьма.
Ученые утверждали, что тьма — это всего лишь явление Приро-
ды, что ничего ужасного в нем нет. Вероятно, это явление и в са-
мом деле было природным, но очень страшным. И поэтому когда свет
неожиданно гас, все так сильно пугались, что долго не могли зас-
нуть — и ученые, и не ученые. Пока Шестипалый жил в социуме, он
засыпал вместе со всеми. Но сейчас он не смог заснуть, потому что
страх удвоился — к страху перед наступившей тьмой добавился страх
перед одиночеством.
Уже давно стих далекий народный стон, а Шестипалый все сидел
возле холмика и плакал от страха. А когда во тьме вдруг раздался
голос Затворника, он испугался еще сильнее — так сильно, что на-
гадил под себя.
— Слушай, кончай долбить, — сказал Затворник, — спать меша-
ешь.
— Я не могу — это сердце, — тихо отозвался Шестипалый и тя-
жело вздохнул. — Не повезло мне в жизни. Было бы у меня пальцев
сколько положено — спал бы сейчас со всеми. Ты бы со мной погово-
рил, а?
— О чем? — спросил Затворник.
— О чем хочешь, только подольше.
— Слушай, — заговорил Затворник, — а что у вас о богах ду-
мают?
— Считают, что от них зависит все непонятное — ну, например,
почему темно становится. Конечно, когда-нибудь ученые все и ес-
тественными причинами объяснят. Ну, а не ученым не надо думать о
непонятном, а то ничего в жизни не сделаешь.
— А что, интересно, можно сделать в жизни? — спросил Затвор-
ник.
— Лезть к кормушке — что же еще? Закон жизни.
— А зачем к ней лезть?
— Как зачем? Для того, чтобы жить. Закон жизни.
— А зачем жить? — с интересом спросил Затворник.
— Чтобы двигаться к Решительному этапу.
— А что это такое?
— Тайна жизни.
— А что такое «тайна жизни»?
— Это тайна жизни, — ответил Шестипалый. — От тебя, знаешь,
свихнуться можно.
— Это от тебя свихнуться можно. О чем ни заговори — все у
тебя или закон жизни, или тайна жизни.
— Не нравится, так не говори, — обиженно сказал Шестипалый.
— Да я и не говорил бы. Это же тебе в темноте молчать страш-
но.
Шестипалый как-то совершенно забыл об этом. Прислушавшись к
своим ощущениям, он вдруг заметил, что не испытывает никакого
страха. И это до такой степени его напугало, что он вскочил на
ноги и побежал. Скоро он треснулся головой о невидимую в темноте
Стену мира и остановился.
Издалека послышался скрипучий хохот Затворника, и Шестипалый
побрел навстречу этим единственным во тьме звукам. Добравшись до
холмика, под которым сидел Затворник, он молча улегся рядом и по-
пытался уснуть. Момента, когда это получилось, он не заметил.

2

Шестипалый уже в который раз подбегал к Убежищу души. Сама
постройка выходила у него уже почти так же хорошо, как у Затвор-
ника; однако прыжок удавался плохо, и сейчас он тренировался.
— Сегодня мы с тобой полезем за Стену мира, — сказал вдруг
Затворник.
Смысл сказанного дошел до Шестипалого как раз в тот момент,
когда он прыгнул. В результате он врезался в свое сооружение — и
оно, вместо того, чтобы покрыть его ровным и мягким слоем, прида-
вило его к земле. Затворник помог ему выбраться и повторил:
— Сегодня мы полезем за Стену мира.
За последние дни Шестипалый наслушался от него такого, что
в душе у него теперь поскрипывало и ухало, но это было уж слиш-
ком.
— Да как же можно лезть за Стену мира, если это Стена мира?
Ведь в самом названии... За ней же нет ничего.
— Есть, есть, — сказал Затворник. — Там есть другие миры.
— А чем нам тут плохо?
— А тем, дурак, что этого «тут» завтра уже не будет.
— Не бу... А что же будет?
— Будет Решительный этап. А после него все, кто находится
здесь, погибнут.
— Завтра?
— Да. Смотри — зеленые ворота совсем уже близко.
Шестипалый почувствовал страх.
— Зачем ты меня пугаешь?
— Да ты почти не испугался, — пробормотал Затворник. — Вот
когда тебя будут убивать...
Он подошел к остаткам Убежища души Шестипалого и стал их
раскидывать.
— Зачем ты это делаешь? — спросил Шестипалый.
— Перед тем как покинуть какой-либо мир, надо уничтожить все
свои следы, а затем обобщить опыт своего пребывания в нем. Это
традиция.
— Какая странная традиция...
— Эту традицию придумал я. Ее не было, и поэтому ее пришлось
придумывать мне...
Скоро на месте постройки образовалось идеально ровное место.
Затворник оглядел результат своего труда и сказал:
— Ну вот, следы я уничтожил. Теперь надо опыт обобщить. Да-
вай сначала ты. Залазь на эту кочку и обобщай.
— А как?
— А просто рассказывай все, что знаешь о мире.
Шестипалый вздохнул, залез на кочку и огляделся — не забрел
ли сюда кто из социума.
— Наш мир... Какой-то дурацкий все же у тебя ритуал.
— Не отвлекайся.
Шестипалый снова огляделся, пожал плечами и заговорил:
— Наш мир представляет собой правильный восьмиугольник, над
которым равномерно движутся светила и другие небесные тела. Здесь
мы готовимся к Решительному этапу, венцу наших счастливых жизней.
Это официальная формулировка. В центре мира находится кормуш-
ка-поилка, вокруг которой издавна существует наша цивилизация.
Положение члена социума относительно кормушки-поилки определяется
его общественной значимостью и заслугами...
— Вот этого я раньше не слышал, — перебил Затворник. — Что
такое общественная значимость и заслуги?
— Это когда кто-то попадает близко к кормушке.
— А кто попадает к ней близко?
— Тот, у кого большие общественная значимость и заслуги. У
меня, например, раньше они были так себе, а теперь вообще ника-
ких. А у тебя тоже нет никаких заслуг?
— Ты же видишь, что нет. Давай дальше.
— А уже почти все. За областью социума находится пустыня,
где ютятся отщепенцы вроде нас. А еще дальше находится Стена ми-
ра, которая проходит по его периметру. Все...
— Ну что ж — нормально, вполне нормально, — сказал Затвор-
ник. — Слезай.
Шестипалый слез с кочки, и Затворник с серьезным видом заб-
рался на его место. Некоторое время он смотрел в землю и сосредо-
точенно молчал, а потом поднял голову и заговорил:
— Я пришел сюда из другого мира. А в тот, другой, мир я при-
шел из третьего, и так далее. Я был в пяти мирах, и все они очень
похожи на этот. Всего же существует семьдесят миров. А Вселенная,
в которой эти миры находятся, представляет собой огромное замкну-
тое пространство. На языке богов она называется «Бройлерный ком-
бинат имени Луначарского», но что это означает, я не знаю.
— Ты знаешь язык богов? — изумленно спросил Шестипалый.
— Немного. Не перебивай. Все эти семьдесят миров расположены
один за другим на замкнутой черной ленте, и поэтому их можно наз-
вать Цепью миров. Эта лента медленно движется по кругу, а над ней
к поверхности неба прикреплено множество одинаковых светил. Так
что это не они движутся, а наш мир. Попробуй представить себе
это.
Шестипалый закрыл глаза и напрягся.
— Нет — не могу, — наконец сказал он.
— Ладно, слушай дальше — сказал Затворник. — В каждом мире
есть жизнь, но она не существует там постоянно, а циклически воз-
никает и исчезает. Она существует семьдесят затмений, а затем
наступает Решительный этап — и тогда она исчезает. В разных мирах
этот Решительный этап называется по-разному. В том мире, откуда я
пришел, он назывался Завершением строительства, хотя никто ничего
не строил. Решительный этап происходит в особом месте Вселенной,
через который по очереди проходят все миры. На языке богов это
место называется Цехом номер один. А когда мир выходит с другой
стороны Цеха номер один, все начинается сначала. В нем снова воз-
никает жизнь, а через семьдесят затмений этот мир снова ввергает-
ся в Цех номер один.
О Решительных этапах Затворник говорил со страхом, явно зас-
тавляя себя говорить. И Шестипалый понял, что Решительный этап —
это самое страшное, намного страшнее тьмы или чего-то еще.
— Откуда ты все это знаешь? — тихим голосом спросил Шестипа-
лый.
— Я много путешествовал и по крупицам собирал тайные знания,
— ответил Затворник. — В одном мире было известно одно, в другом
— другое.
— Может быть, ты знаешь, и откуда мы беремся?
— Знаю. А в вашем мире говорят, что это тайна жизни?
— Да.
— Мы появляемся на свет из белых шаров. На самом деле они не
совсем шары, а несколько вытянуты, и один конец у них уже друго-
го, но это не важно.
Шестипалый повалился на землю. Он ничего не видел — воспоми-
нание ослепило его. Затворник подскочил к нему и изо всех сил на-
чал трясти. Постепенно Шестипалый пришел в себя.
— Что с тобой? — испуганно спросил Затворник.
— Ой, я вспомнил. Точно. Раньше мы были внутри белых шаров. А
потом мы разломали эти шары — и оказались на длинных полках. А
потом... откуда-то снизу подкатил наш мир — и мы перешли в него.
Но почему этого никто не помнит?
— В некоторых мирах это помнят, — сказал Затворник. — Поду-
маешь, пятая и шестая перинатальные матрицы. Не так уж и глубоко.
Шестипалый задумался.
— Слушай, а откуда берутся эти шары? — спросил он.
Затворник одобрительно поглядел на него и сказал:
— А ты — способный: мне понадобилось больше времени, чтобы в
моей голове созрел этот вопрос. Но ответа я не нашел, возможно,
что этого не знает никто. В одной древней легенде говорится, что
эти шары появляются из нас, но это вполне может быть и метафорой.
— Из нас? Какая странная легенда...
— Эту легенду сочинил я, — сказал Затворник с неожиданной
тоской в голосе. — Ее не было, и поэтому ее пришлось сочинить мне.
— Ты же сказал, что эта легенда — древняя.
— А какая же еще? Легенда может быть только древней.
Затворник глянул в небо и перебил себя:
— Ну, все. Пошли в социум.
— А зачем нам социум? — удивился Шестипалый. — Мы же собира-
лись лезть через Стену мира.
— Для этого мы и идем, — сказал Затворник. — Для того, чтобы
перелезть через Стену мира, необходим социум.

3

Шестипалому было не по себе — он уже отвык от общества. И
поэтому он шел крадучись, и чем ближе становился социум — тем бо-
лее преступной становилась его походка. Постепенно огромная тол-
па распалась на отдельные тела. А когда они подошли совсем близко
— то увидели удивленные гримасы тех, кто на них смотрел.
Затворник шепотом повторял свою инструкцию:
— Мы должны вести себя нагло, но не слишком нагло. Мы должны
их разозлить, но не до такой степени, чтобы нас разорвали на час-
ти.
— Шестипалый приперся! — весело закричал кто-то в толпе. —
Здорово, сволочь! Эй, Шестипалый, а кто это с тобой?
Этот бестолковый выкрик почему-то вызвал у Шестипалого волну
ностальгических воспоминаний о детстве. Затворник, шедший чуть
сзади, почувствовал это — и пихнул Шестипалого в спину.
На периферии социума народ стоял редко — тут жили только те,
кого выгнали, и чудаки, не любившие тесноты. Но чем дальше, тем
плотнее становилась толпа — и скоро Затворник и Шестипалый оказа-
лись в невыносимой тесноте. А когда впереди показалась мелко тря-
сущаяся крыша кормушки-поилки, уже ни одного шага вперед сделать
было нельзя.
— Всегда поражался, как здесь все мудро устроено, — громко
сказал Затворник. — Те, кто стоят возле кормушки-поилки, счастли-
вы потому, что стоят возле нее. А те, кто ждут, когда между стоя-
щими впереди появится щелочка, счастливы потому, что им есть на
что надеяться. И все счастливы, всем хорошо.
— Что — не нравится? — провоцирующе спросил кто-то. Это был,
очевидно, один из Двадцати ближайших, потому что у него было тол-
стое, раскормленное лицо.
— Да — не нравится, — ответил Затворник. — Мне многое тут не
нравится.
— А что же еще?
— Да все.
И Затворник широким жестом обвел толпу вокруг, купол кормуш-
ки-поилки, желтые светила на небесах и далекую, еле видную отсюда
Стену мира.
— Да? А где же, по-вашему, лучше?
— В том-то и трагедия, что нигде! — страдальчески выкрикнул
Затворник. — Если бы где-нибудь было лучше — я был бы там, а не
здесь.
— Да? И товарищ ваш таких же взглядов?
Шестипалый смущенно опустил глаза и ничего не ответил.
— Да, да — таких же, — сказал Затворник.
— Это вы оттого такие невеселые, кореша, — неожиданно друже-
любно сказал толстолицый, — что не готовитесь вместе со всеми к
Решительному этапу. Тогда у вас на эти мысли времени бы не было.
Мне самому такое иногда в голову приходит, что... И знаете — ра-
бота спасает.
И на той же интонации добавил:
— Взять их.
По толпе прошло движение — и Затворник с Шестипалым оказа-
лись стиснутыми со всех сторон.
— Да чепуха это — некуда вам нас взять, — так же дружелюбно
сказал Затворник. — И выбросить тоже некуда — через Стену мира,
небось, не перебросите.
— Хм... А это интересная мысль, — сказал толстолицый. — Надо
попробовать — может быть, и получится.
— А как же вы это делать-то будете? — спросил Затворник.
Толстолицый задумался.
— Насыпь?
— Насыпь — это затмений пять займет, — сказал Затворник. — А
нам так хочется поскорее спрятать наш разоблаченный позор за Сте-
ной мира.
Толстолицый лукаво прищурился и одобрительно кивнул.
— Понимают, — сказал он кому-то из своих. — Может, вы сами
чего-нибудь предложите? — спросил он Затворника.
Затворник подошел к нему и что-то шепнул ему в ухо. Толсто-
лицый восхищенно хлопнул в ладоши, повернулся и скомандовал:
— Внимание! Строимся! Сейчас у нас будет незапланированное
мероприятие.
Процессия была впечатляющей. Впереди шли Двадцать ближайших,
а за ними вели преступников. За преступниками шли двое назначен-
ных старушками-матерями (никто не знал, что это такое — их так
назвали просто потому, что это красиво звучало). Они выкрикивали
обидные слова Затворнику и Шестипалому, оплакивая и проклиная их
одновременно. Замыкала шествие толпа народной массы.
Наконец процессия остановилась перед Стеной мира.
— Итак, — сказал толстолицый, — пришел страшный час воздая-
ния. Сейчас эти отщепенцы исчезнут в небытии. И пусть это волную-
щее событие послужит уроком всем нам, всему народу. Громче рыдай-
те, матери!
Старушки-матери повалились на землю и залились таким горест-
ным плачем, что многие из присутствующих тоже начали отворачи-
ваться и сглатывать. Иногда матери вскакивали и, сверкая глаза-
ми, бросали Затворнику и Шестипалому ужасные обвинения, после че-
го снова падали.
— Ну что же? — спросил через некоторое время толстолицый. —
Раскаялись вы? Устыдили вас слезы матерей?
— Еще бы, — ответил Затворник.
Он озабоченно наблюдал то за церемонией, то за небесными те-
лами.
Толстолицые начали командовать — и через несколько минут по-
чти до самого края Стены мира поднялась живая пирамида. Те, кто
стоял наверху, опускали глаза, — чтобы, упаси Бог, не заглянуть
туда, где уже ничего нет.
— Поднимайтесь! — скомандовал кто-то.
Затворник и Шестипалый, поддерживая друг друга, пошли по
шаткой лестнице плеч и спин.
Затворник бесстрашно вспрыгнул на край Стены мира, помог
Шестипалому сесть рядом и закричал вниз:
— Порядок!
От его крика кто-то в живой пирамиде потерял равновесие —
она покачнулась и развалилась. Все попадали вниз, но все обошлось
благополучно, никто не пострадал.
С высоты был виден весь притихший социум. Вцепившись в хо-
лодную жесть борта, Шестипалый вглядывался в маленькие задранные
лица и в серо-коричневые пространства своей Родины.
«Я больше никогда этого не увижу», — подумал он. И хотя осо-
бого желания увидеть все это когда-нибудь еще у него не было,
горло все же сводило. Он смотрел и удивлялся тому, как быстро и
необратимо меняется его жизнь.
— Прощайте, сынки родимые! — закричали снизу старушки-мате-
ри. Потом земно поклонились и принялись, рыдая, швырять вверх
куски торфа.
Тогда Затворник начал громко декламировать:

Знал я всегда, что покину
этот безжалостный мир...

Тут в него угодил большой кусок торфа, он потерял равновесие
— и исчез за Стеной мира.
Шестипалый в последний раз оглядел все оставшееся внизу. Он
заметил, что кто-то в далекой толпе прощально машет ему — и пома-
хал в ответ. Потом зажмурился и шагнул назад. Несколько секунд он
беспорядочно кувыркался в воздухе, потом больно ударился обо
что-то и открыл глаза.
Он лежал на широкой черной ленте из незнакомого материала.
Вверх уходила Стена мира — точно такая же, как если смотреть на
нее с той стороны. А рядом с ним, вытянув руку к стене, стоял
Затворник и договаривал свое стихотворение:
Но что так это больно будет — не думал.

4

Когда они сошли с бесконечной черной ленты, Шестипалый уви-
дел, что Затворник сказал ему правду. Мир, который они покинули,
действительно медленно двигался вместе с этой лентой к зеленым
воротам, а светила были неподвижны. Рядом с этим миром находились
другие подобные миры, они тоже двигались вместе с черной лентой.
Вселенная, в которой они оказались, была так же уродлива,
как и мир, который они покинули. Она поражала только своими раз-
мерами и количеством находящихся в ней объектов.
Шестипалый думал, что они с Затворником пойдут к другому ми-
ру. Но Затворник вдруг велел ему прыгать с неподвижного бордюра
вдоль ленты вниз, в темную бездонную пропасть.
— Там мягко, — сказал он.
Шестипалый глянул вниз, поежился и шагнул назад. Тогда Зат-
ворник молча прыгнул вниз — и Шестипалому пришлось прыгать за ним.
На этот раз он ударился гораздо больнее. Он встал — и увидел
блестящие коричневые плиты. Они тянулись до горизонта и выглядели
довольно красиво.
— Что это? — спросил Шестипалый.
— Кафель, — ответил Затворник непонятным словом и озабоченно
нахмурился. — Нам надо дойти вон до тех ящиков — там мы сможем
выспаться. К сожалению, скоро станет темно, и поэтому часть пути
придется пройти в темноте.
Шестипалый поглядел в указанном направлении — и увидел дале-
кие прямоугольные скалы нежно-желтого цвета. Между ними лежали
кучи стружки такого же красивого цвета. Все это было похоже на
пейзаж из счастливого детского сна.
— Пошли, — сказал Затворник и быстрым шагом двинулся вперед.
Шестипалый пошел за ним. Кафель был холодный и скользкий — и
идти по нему было очень неудобно и неприятно.
— А как ты узнаешь, когда станет темно? — спросил Шестипа-
лый.
— По часам, — ответил Затворник. — Это одно из небесных тел
— вон тот диск с двумя черными линиями.
Шестипалый посмотрел на знакомое, но никогда не привлекавшее
его внимания небесное тело.
— Когда эти черные линии приходят в особое положение, о ко-
тором я когда-нибудь потом тебе расскажу, свет гаснет, — сказал
Затворник. — Это случится вот-вот.
Вдруг светила стали медленно гаснуть.
— Не отставай от меня — потеряешься, — сказал Затворник. — И
не разговаривай — тебя могут услышать крысы.
Шестипалый чуть не наступал ему на пятки. Единственным ис-
точником света во Вселенной остался косой желтый луч, падавший
из-под зеленых ворот Цеха номер один. Шестипалый впал в странное
состояние. Ему стало казаться, что темнота сжимает их с Затворни-
ком так же, как недавно сжимала толпа.
Наконец они достигли цели. Рядом, у стены, возвышалась ог-
ромная ребристая конструкция, про которую Затворник сказал, что
когда-то она излучала так много тепла, что к ней невозможно было
даже приблизиться. Затворник был в заметно плохом настроении. Они
нагребли в ящик стружек, зарылись в них и заснули.
Шестипалого разбудили далекие и отчаянно-безнадежные крики,
какой-то страшный хруст и стук стали по дереву. Он кинулся к Зат-
ворнику:
— Что это?!
— Твой мир проходит через Решительный этап, — ответил Зат-
ворник.
— ?!
— Смерть пришла, — просто сказал Затворник. Потом отвернулся
и закрыл глаза.

5

Проснувшись, Затворник поглядел на трясущегося и заплаканно-
го Шестипалого и спросил:
— Что с тобой?
— Все умерли, все, все...
— Ну и что? — сказал Затворник. — Все когда-нибудь умирают.
— Так жалко же.
— Кого именно? Тех, кто в тебя кусками торфа кидал? Или
Двадцать ближайших?
— Ну... Их не очень. Жалко того, кто помахал мне рукой, ког-
да мы сидели на стене.
— О нем тоже вряд ли стоит жалеть, — сказал Затворник. — Мне
кажется, что он просто издевался над тобой тоньше других.
— Слушай, — спросил, наплакавшись, Шестипалый, — а что бывает
после смерти?
— После смерти бывает по-разному. Иногда нас рассекают на
части и жарят на чугунных тарелках. Иногда запекают целиком в же-
лезных ящиках со стеклянной дверцей, где излучают жар раскаленные
столбы. Иногда варят в воде. А иногда наоборот замораживают в ку-
сок льда. Но все это не страшно — ведь ты этого уже не увидишь и
не почувствуешь.
— А кто это делает?
— Боги — кто же еще.
— А зачем им это?
— Видишь ли, мы являемся их пищей, — ответил Затворник.
Шестипалый вздрогнул и поглядел на свои дрожащие коленки.
— Да, да — больше всего они любят наши ноги, — подтвердил
Затворник.
Он вдруг к чему-то прислушался и спросил:
— Хочешь на богов поглядеть?
— Нет — я боюсь, — испуганно ответил Шестипалый.
— Не бойся — они большие, но не страшные. Только сиди тихо и
не высовывайся.
По проходу мимо конвейера шли два огромных существа. За ними
шагало еще одно похожее существо, но пониже и потолще. Это сущес-
тво несло сосуд в виде усеченного конуса и шест с щетиной на кон-
це. Двое первых остановились и заговорили. Третье существо подош-
ло к стене и поставило сосуд на пол. Затем обмакнуло туда шест и,
напевая, провело по серой стене светло-серую полосу. Запахло чем-
то странным.
— Слушай, а ты говорил, что знаешь их язык, — прошептал Шес-
типалый. — Что они говорят?
— Первый говорит «я выжрать хочу». А второй «ты больше к
Дуньке не подходи».
— А что он хочет выжрать?
— Вероятно, кого-то из нас.
— А что такое «Дунька»?
— Это какой-то бог. Может быть, вот эта толстая.
— А что эта толстая говорит?
— Она не говорит, а поет. О том, что после смерти хочет
стать ивою.
— А разве боги умирают?
— Да, но они живут дольше нас — ведь они все-таки боги.
— А что такое ива?
— Не знаю. Вероятно, что-то еще лучшее, чем бог.
— Стать бы после сме-е-е-рти и-и-вою, — протяжно и тихо пела
толстая богиня.
Оба высоких бога ушли, но толстая богиня продолжала мазать
стену известкой.
— Ничего, ничего — подождем, — прошептал Затворник.
Ждать пришлось довольно долго, но наконец толстая богиня то-
же ушла.
— Ну, пошли, — сказал Затворник.
— А куда мы идем? — спросил Шестипалый.
— Нам надо отойти подальше от Цеха номер один, прежде чем
какой-нибудь бог заметит нас и кинет в какой-нибудь мир. Он дол-
жен кинуть нас в мир, подходящий к Цеху номер один, но я надеюсь,
что он кинет нас в ближайший мир — боги ленивы. Я уже несколько
раз проделывал это. Если не встретим крыс, то все будет в поряд-
ке.
— А может быть, лучше жить здесь?
— Нет, не лучше — здесь мы скоро подохнем от голода. Пошли.

6

— Слушай, Затворник, ты все знаешь. Что такое любовь?
— А откуда ты знаешь это слово? — спросил Затворник.
— Когда меня выгоняли из социума, кто-то спросил, люблю ли я
что положено. Я сказал, что не знаю.
— Гм... Как же это получше объяснить... Представь себе, что
ты упал в воду и тонешь.
— А разве может быть так много воды?
— Может. Ну что — представил?
— Мм... Кажется, да.
— А теперь представь, что ты на секунду высунул голову, уви-
дел свет, глотнул воздуха, и что-то коснулось твоих рук. И ты за
это схватился и держишься. Так вот, если считать, что всю жизнь
тонешь (а это так и есть), то любовь — это то, за что ты можешь
ухватиться, чтобы не утонуть.
— А что же это может быть?
— Да все, что угодно. Хуже всего, если это кто-то другой —
он может отдернуть руку и исчезнуть.
— Наверное, я никогда ничего не любил, — сказал Шестипалый.
— Нет, ты тоже любил — того, кто помахал тебе, когда ты си-
дел на стене. Это было глупо, но нужно. Любовь придает смысл то-
му, что мы делаем, хотя на самом деле его нет.
— Так что же, любовь — это обман?
— Нет. Обман — это обман, а любовь — это любовь. Все, что ты
делаешь, ты делаешь только из-за любви.
— Но ведь многие делают то, что не любят.
— Они делают то, что не любят, из-за любви к чему-то друго-
му.
— А что любишь ты?
— Свободу. Я стараюсь как можно больше узнать и понять из-за
любви к ней. Я не так уж сильно люблю думать и узнавать.

7

Вскоре их путешествие прервалось. Вдруг стало чуть темнее,
они подняли глаза — и увидели перед собой огромное небритое лицо
какого-то бога.
— Ишь, куда забрались, — сказало лицо.
Огромные грязные руки схватили Затворника и Шестипалого,
быстро-быстро понесли назад и бросили в один из миров. Затем бог
поглядел на Шестипалого, удивленно чмокнул губами и ушел.
Затворник осмотрелся — и помрачнел.
— Нам не повезло, — сказал он. — Этот мир находится слишком
близко от Цеха номер один.
Бог вдруг вернулся, вытащил Шестипалого, обмотал ему ногу
липкой синей лентой — и кинул его обратно. Через несколько минут
подошло сразу несколько богов. Они достали Шестипалого и приня-
лись по очереди его разглядывать, издавая восторженные возгласы.
Наконец боги вернули Шестипалого на место и ушли.
Затворник потрогал синюю ленту, обмотанную вокруг ноги Шес-
типалого, и сказал:
— Это тоже плохо: теперь ты у них на примете. Теперь, если
ты убежишь — они тебя будут искать.
— Так может, снять это? — испуганно спросил Шестипалый.
— Да, но не сейчас — ты рассердишь этим богов, — ответил
Затворник. — Ее надо снять, когда соберешься бежать.
Он вздохнул и предложил сходить в здешний социум, чтобы вы-
яснить обстановку. Но оказалось, что со стороны далекой кормушки-
поилки к ним уже движется целая депутация. Не дойдя до них шагов
двадцать, они повалились наземь и дальше стали двигаться ползком.
Затворник велел Шестипалому сесть и пошел выяснить, в чем дело.
Вернувшись, он сказал:
— Такого я еще не видел. У них тут, оказывается, религиозная
община. Они видели, как ты общаешься с богами, и теперь считают
тебя пророком, а меня — твоим учеником.
— Ну и чего же они хотят?
— Зовут к себе. Говорят, что выпрямлена какая-то стезя и
что-то увито. Пошли к ним. А когда придем — будет видно, что де-
лать.
— Что ж, пошли, — мрачно сказал Шестипалый.
По дороге было сделано несколько настойчивых попыток понести
Затворника на руках, и избежать этого удалось с большим трудом. К
Шестипалому же никто не смел даже приблизиться, и он шел в центре
большого круга пустоты.
По прибытии Шестипалого усадили на горку соломы, а Затворник
стал беседовать с народом. Потом он зачем-то обследовал кормушку,
а затем полез на горку к Шестипалому. Шестипалый с тоской смотрел
на синюю ленточку и поэтому не ответил на поклон Затворника, что,
впрочем, всем показалось совершенно естественным.
— Решительный этап здесь называется Страшным судом, — сказал
Затворник. — И, насколько я понял, здешние первосвященники нас-
только разъелись и обленились, что на все обращенные к ним вопро-
сы относительно Страшного суда отвечают кивком в направлении не-
ба. Так что наше появление оказалось весьма кстати.
— Так мы теперь будем пророками?
— Да, да. А сейчас надо произнести проповедь — видишь, они
ее ждут. И это придется сделать мне, хотя это следовало бы сде-
лать тебе. А ты слушай внимательно — потом это будешь делать и ты.
Затворник слез с горки, повернулся к толпе и воздел руки.
— Слушайте, слушайте! — закричал он. — Скоро будет Страшный
суд, а после него все грешники пойдут в ад! Их там зажарят, а са-
мых грешных перед этим замаринуют в уксусе!
Все ахнули и в ужасе повалились на землю.
— Учитель мой научил меня, как спастись. И вы тоже можете
спастись, если будете нас слушать. Для того, чтобы спастись, надо
победить грех. А вы хоть знаете, что такое грех?
Все молчали.
— Грех — это ваша плоть! Из-за нее вас поражают боги! Поэто-
му для того, чтобы спастись, надо поститься. Только худые спасут-
ся, толстые же погибнут все. Истинно, истинно говорю вам: ни один
тощий и синий не будет ввергнут в пламя, а толстые и розовые бу-
дут там все. Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем тол-
стому избежать пламени. А теперь встаньте и больше не грешите.
Постепенно все встали, многие плакали. Речь Затворника не
понравилась — особенно первосвященникам.
— Зачем ты их так пугаешь? — спросил Шестипалый, когда Зат-
ворник сел рядом с ним на солому.
— Так я же их спасаю, — ответил Затворник. — Если они сильно
похудеют, их отправят на дополнительный цикл откорма.
— А-а... Но ты же их спасешь только на время.
— Разумеется. Но если они перестанут есть — они позволят ра-
зобрать кормушку. Ее, кажется, можно разобрать — она кое-как
свинчена.
— Разобрать кормушку? — удивился Шестипалый. — Но зачем же
ее разбирать?
— Если удастся разобрать, то увидишь. И не бойся — нам еды
хватит.

8

Кормушку Затворнику на другой день действительно удалось ра-
зобрать. Это не вызвало возмущения, так как в социуме почти все
постились; тем же кто не постился, еды хватало. Потом Затворник
подозвал Шестипалого и сказал, что хочет с ним очень серьезно по-
говорить.
— Подними руки, — сказал он.
Шестипалый вытянул перед собой руки. Тонкие, бессильные, они
выглядели жалко.
— Когда-то — очень давно — они служили нам для полета, —
сказал Затворник.
— А что такое полет?
— Это какой-то способ передвижения. Он очень эффективный, и
поэтому он дает свободу. Но для полета надо иметь очень сильные
руки. Поэтому мы должны сделать их сильнее, сильнее. Возьми эти
трубы и надень их на руки.
Шестипалый надел на руки две тяжеленных трубы, которые Зат-
ворник вывинтил из кормушки.
— А теперь поднимай и опускай руки.
Шестипалый смог взмахнуть руками только несколько раз.
— Теперь посмотри, как это делаю я, — сказал Затворник.
Он надел трубы на свои руки, затем развел руки в стороны и
несколько минут их так продержал. И видно было, что он мог бы их
так держать и еще.
— Ну как?
— Здорово, — выдохнул Шестипалый.
— Я много тренировался в том мире, из которого пришел в твой
мир. Но и мои руки недостаточно сильны.
— А почему ты держишь их неподвижно?
— С какого-то момента в этом упражнении появляется одна
трудность. Потом ты поймешь, что я имею в виду.
— А ты уверен, что так можно научиться летать?
— Нет — не уверен. Скорее всего это бесполезное занятие.
— Но тогда не нужно этого делать.
— Но нам не на что больше надеяться, — сказал Затворник. — А
мы живы только до тех пор, пока у нас есть надежда. Или только до
тех пор, пока нам кажется, что она у нас есть. Поэтому если мы
потеряем надежду, то не должны позволить себе догадаться об этом.
— Мм... Да, да...
— Мы теперь будем каждый день заниматься с этими трубами —
до тех пор, пока не сможем летать. Или до тех пор, пока занимать-
ся с этими трубами будет возможно.
Затворник периодически говорил с народом, призывая его не
грешить и поститься. А поскольку и Затворник, и Шестипалый ели
сколько влезет, Затворнику пришлось сочинить специальный догмат о
непогрешимости.
Шестипалый вначале почти не говорил — только благословлял
подползавших к нему мирян. Но слушая Затворника, он постепенно
осваивался, образовывался — и говорил все больше и больше. Пер-
восвященники глядели на него с ненавистью, но ничего не могли по-
делать, потому что боги почти каждый день подходили к миру, вы-
таскивали Шестипалого и с интересом его разглядывали.
Скоро Шестипалый перестал бояться богов и теперь воспринимал
их осмотры с брезгливой покорностью. Один раз пришел сопровождае-
мый большой свитой обрюзгший седенький старичок, к которому ос-
тальные боги относились с большим почтением. Старичок взял его на
руки — и Шестипалый злобно нагадил ему на холодную трясущуюся ла-
донь, после чего был довольно грубо водворен на место.

9

Времени до Страшного суда оставалось немного, и поэтому они
занимались с трубами по нескольку раз в день. Шестипалый от при-
роды был сильнее Затворника и поэтому скоро очень продвинулся —
его руки стали почти такими же сильными, как у Затворника. И те-
перь махать ими было уже невозможно, потому что ноги при этом от-
рывались от земли. Это и было той самой трудностью, о которой
Затворник предупреждал Шестипалого. И поэтому Шестипалому теперь
тоже — как и Затворнику — пришлось перейти к статическим упражне-
ниям.
Все это, однако, ни к чему не привело. Затворник знал, что
полет осуществляется с помощью рук, но он не знал, как это дела-
ется. Он считал, что нужно представить себе то место, куда хочешь
попасть, а затем дать рукам мысленную команду перенести туда те-
ло. Он отчаянно пытался перенестись хотя бы на несколько шагов,
но безуспешно.
— Вероятно, наши руки еще недостаточно сильны, — говорил он
Шестипалому. — Надо продолжать.
Они продолжали отчаянно тренировать свои руки. И чем меньше
они верили в то, что это к чему-нибудь приведет — тем яростнее
становились их усилия.
Шестипалый окончательно освоился и вошел в роль. Чтобы хоть
как-то развлечься, он начал выступать с проповедями, которые бук-
вально потрясали паству. Однажды в порыве вдохновения он так под-
робно описал приготовление куриного супа для ста шестидесяти де-
монов, что под конец испугался сам и напугал даже Затворника.
Многие заучили эту проповедь наизусть, и она получила название
«Откровение Синей Ленточки» («Синяя Ленточка» было сакральным
именем Шестипалого). После этого даже некоторые первосвященники
бросили есть.
На другой день Затворник выступил с краткой и загадочной про-
поведью, в которой сообщил, что скоро они покинут их и вознесутся
на небо. Шестипалый понял, что Затворник имел в виду полет. И он
догадался, что надобности в этой проповеди не было — просто Зат-
ворнику тоже захотелось развлечься.
По подсчетам Затворника до Страшного суда оставалось всего
лишь восемь затмений. Теперь зеленые ворота настолько приблизи-
лись, что стали слышны доносящиеся оттуда отчаянные крики, хруст,
стук ножей. Шестипалый старался не думать о том, что там происхо-
дит. Он старался все свободное время заниматься с трубами.
Затворник с каждым днем становился все мрачнее. И когда до
Страшного суда осталось три дня, он сказал Шестипалому:
— Знаешь, если у нас ничего не выйдет, я поеду вместе со
всеми в Цех номер один.
— Но если у нас ничего не выйдет, то надо попытаться бежать,
— сказал Шестипалый.
— Бежать можешь только ты, — сказал Затворник. — А я выгляжу
уже слишком взрослым, и поэтому мне больше не позволят здесь ос-
таваться.
Раньше Шестипалый не удержался бы от ненужной болтовни, но
за последнее время что-то в нем изменилось. И он, кивнув, отошел
в сторону и погрузился в размышления. Вскоре он вернулся и ска-
зал:
— Я поеду вместе с тобой.
— Нет — ты не должен этого делать, — сказал Затворник. — Ты
уже знаешь довольно много, и это не должно пропасть. Ты должен
остаться жить и найти себе ученика.
— Но где же я его найду? — с тоской спросил Шестипалый. —
Неужели среди этого быдла?
И он показал на простершуюся на земле при начале беседы про-
роков паству, на одинаковые дрожащие тела.
— Они не быдло, — сказал Затворник, — они больше походят на
детей.
— На умственно отсталых детей, — добавил Шестипалый. — И к
тому же с массой пороков.
— А ты помнишь, каким ты был до нашей встречи? — спросил
Затворник.
Шестипалый задумался — и смутился.
— Ну вот, — сказал Затворник. — Значит, кто-то из них тоже
сможет сильно измениться.

10

Через два дня, проснувшись, Затворник и Шестипалый заметили,
что зеленые ворота приблизились вплотную. Они переглянулись, и
Затворник сказал:
— Я, кажется, ошибся — Страшный суд наступит сегодня; ты уже
не успеешь бежать. Сейчас мы сделаем нашу последнюю попытку. Мы
пойдем к Стене мира — чтобы нам никто не мешал — и попробуем пе-
ренестись оттуда на купол кормушки-поилки. А если нам это не
удастся, мы попрощаемся с миром.
— А как надо прощаться? — спросил Шестипалый.
— Так, как это умеет тот, кто прощается, — ответил Затвор-
ник.
Затворник и Шестипалый подошли к Стене мира и уселись возле
нее.
— Ты должен представить себе, что ты уже там, — сказал Зат-
ворник. — Очень хорошо представить, что ты уже там.
Шестипалый закрыл глаза, напряг руки и сосредоточился на ре-
зиновом шланге, подходившем к крыше кормушки-поилки. Постепенно
он вошел в транс — и у него появилось четкое ощущение, что этот
шланг находится совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Рань-
ше Шестипалый, представив себе, что он уже попал туда, куда хотел
перелететь, спешил открыть глаза. И всегда оказывалось, что он
сидит там же, где сидел. Но сегодня он решил попробовать нечто
новое. «Надо, не открывая глаза, медленно сводить руки — и тогда
шланг не сможет от меня ускользнуть», — подумал он. Он стал осто-
рожно сближать руки, стараясь сохранить достигнутую уверенность,
что шланг совсем рядом. Наконец его руки коснулись шланга — и он
радостно завопил:
— Есть! — и открыл глаза.
— Тише, дурак, — сказал Затворник, ногу которого он сжимал.
— Смотри.
Шестипалый вскочил на ноги и обернулся. Зеленые ворота были
раскрыты, и их мир медленно въезжал в них.
— Пошли обратно, — сказал Затворник.
Они молча пошли обратно. Когда они дошли до своих почетных
мест возле кормушки-поилки, Затворник поднял руки и закричал:
— Слушайте все — только спокойно! Видите, где зеленые воро-
та? Наступил Страшный суд!
— И что же теперь делать? — с ужасом спросил кто-то.
— Толстым надо прощаться с миром — они погибнут, — ответил
Затворник. — Тощие же спасутся, но Страшный суд так страшен, что
смотреть на него нельзя. Поэтому сядьте на землю и закройте гла-
за.
Сперва поднялся ропот, но скоро он стих. Все уселись на зем-
лю и закрыли глаза.
— Ну вот и все, — сказал Затворник Шестипалому. — Теперь
прощайся с миром.
Шестипалый встал, оглянулся по сторонам, вздохнул и снова
сел.
— Все? — спросил Затворник.
Шестипалый кивнул.
— Теперь я, — поднимаясь, сказал Затворник.
Он задрал голову и закричал изо всех сил:
— Мир!! Прощай!!
— Ишь, раскудахтался, — сказал голос бога.
Над миром возникли два огромных лица богов.
— Ну и дрянь, — сокрушенно сказало первое лицо. — Да тут
годных-то почти нет. Чего это с ними?
Огромная рука в белом рукаве, заляпанном кровью и облеплен-
ном пухом, пронеслась над миром и тронула кормушку-поилку.
— Семен, мать твою, куда же ты смотришь? У них кормушка сло-
мана!
— Цела была — я в начале месяца проверял, — ответило второе
лицо.
— Сегодня же эту кормушку почини, сегодня же. И как это они
не передохли...
— Бусделано, не волнуйсь. А забивать, значит, не будем?
— Будем, но не всех — только кондиционных.
— Понял... Смотри, а шестипалый-то тут, оказывается.
— Да. И он кондиционный. Слушай, ты лапки его мне дай.
— А может, дашь одну мне?
— Ладно — бери.
Огромная белая рука снова пронеслась над миром, схватила
Шестипалого и оторвала от земли. Он увидел огромную грудь с тор-
чащим из кармана халата карандашом и почти такое же огромное лицо
с выпученными глазами.
— Ишь, крылья-то! Как у орла! — сказал огромный рот, за ко-
торым желтели неровные зубы.
Шестипалый уже привык находиться в руках у богов, но сейчас
ему почему-то стало страшно, очень страшно. Он так испугался, что
вдруг стал действовать как сомнамбула — непроизвольно и безоши-
бочно. Он ловко клюнул вылупленный на него глаз и тут же стал изо
всех сил бить руками по морде бога.
Раздался рев такой силы, что Шестипалый воспринял его не как
звук, а как давление на всю поверхность своего тела. Рука бога
разжалась, но Шестипалый не упал, а наоборот стал подниматься. Он
удивился, но тут же понял, что по инерции продолжает махать рука-
ми, и именно они поднимают его.
Теперь ему было видно, что представляет собой Цех номер
один. Это был огороженный участок Вселенной, через который прохо-
дила лента с мирами. Там стоял длинный деревянный стол, на кото-
ром лежала большая стопка прозрачных пакетов. Стол был весь в
красных и коричневых пятнах и усыпан пухом и перьями. А рядом со
столом виден был восьмиугольный короб, заполненный множеством не-
подвижных маленьких тел. Шестипалый спустился пониже и закричал:
— Эй, Затворник, поднимайся! Маши руками — сильно и быстро!
— Вознесся! Смотрите — вознесся! — восторженно закричал кто-
то внизу.
В коробе что-то замелькало и, быстро вырастая в размерах,
стало приближаться.
— И он вознесся! Он тоже вознесся! — закричали внизу.
Затворник, осматриваясь, сделал несколько кругов и закричал:
— Садимся вон туда!
Шестипалый полетел к большому квадратному пятну на стене,
светящемуся мутно-белым светом. Когда он к нему подлетел, Затвор-
ник уже сидел на подоконнике.
— Что это? — изумленно спросил Шестипалый. — Почему из этой
стены идет свет?
— Это окно, закрашенное окно, — ответил Затворник. — Плохо,
плохо — другие окна тоже закрыты.
— Слушай, так ведь это и есть полет! — вдруг закричал Шести-
палый. — Мы летали!
— Да, да, — сказал Затворник, озабоченно глядя вниз. — Ока-
зывается, это гораздо проще, чем я думал.
Внизу один из богов зажимал лицо рукой.
— Сука! Он мне глаз выбил! Сука! — орал этот бог.
— Почему он кричит? — спросил Шестипалый.
— Потому что ты выбил ему глаз, — ответил Затворник. — И по-
этому сейчас они нас будут ловить. О, если бы хоть одно окно было
открыто!..
Бог вдруг перестал кричать, кинулся к стене, схватил красный
баллон огнетушителя и метнул его в сидящих на подоконнике Затвор-
ника и Шестипалого. Он сделал это так быстро, что они едва успели
взлететь в разные стороны.
Раздался звон, посыпались осколки. Огнетушитель, пробив
стекло, исчез. В образовавшуюся дыру ворвался невероятно яркий
луч света. Вслед за ним хлынул свежий воздух — и тогда стало яс-
но, какая тут страшная вонь.
— Летим туда! — заорал Затворник. — Скорее, скорее!
Он разогнался, сложил крылья и исчез в луче горячего яркого
света, бившего из дыры в крашеном стекле. Оттуда дул ветер и до-
носились какие-то незнакомые звуки.
Шестипалый, разгоняясь, понесся по кругу. Последний раз вни-
зу мелькнул восьмиугольный короб, залитый кровью стол и размахи-
вающие руками боги. Он сложил крылья и пронесся сквозь дыру.
Свет был так ярок, что на несколько секунд он ослеп. Потом
его глаза привыкли — и он увидел вверху светло-желтый круг такой
яркости, что смотреть на него даже краем глаза было невозможно.
Впереди он увидел Затворника. Тот разворачивался, чтобы Шестипа-
лый мог его догнать. Скоро они уже летели рядом.
Шестипалый оглянулся. Внизу и сзади осталось огромное и
уродливое серое здание. На нем было несколько закрашенных белой
краской окон, одно из которых было разбито. А все остальное внизу
было так необыкновенно красиво, что Шестипалый, чтобы не сойти с
ума, стал смотреть вперед.
Лететь было не очень трудно — ненамного труднее, чем идти.
Они поднимались все выше и выше — и скоро все внизу стало просто
разноцветными пятнами.
Шестипалый повернул голову к Затворнику.
— Куда? — прокричал он.
— На юг, — коротко ответил Затворник.
— А что это? — спросил Шестипалый.
— Не знаю, но это вон там, — ответил Затворник.
И он кивнул головой в сторону невероятно яркого круга, толь-
ко по цвету напоминавшего то, что они когда-то называли светила-
ми.

[Annabel]

- Вольха, почему ты решила стать магом? Молодая, красивая девушка, зачем тебе эта морока?
- Чтобы подольше оставаться молодой и красивой, - отшутилась я. - И независимой. Хватит, насмотрелась. У женщины выбор невелик: либо ты замужем, либо распутница, либо чародейка. Первые две специальности не вдохновляют.
- Про мужчин можно сказать то же самое. Либо ты муж, либо клиент, либо маг.
- Ошибаешься. Жены зависят от мужей, распутницы от клиентов. Только чародейка может расхохотаться мужчине в лицо и сказать: "Что ж, попробуй меня заставить"!
- И часто говоришь? - заинтересовался Лён.
- Доводилось. Наслаждение неописуемое!"

/ О. Громыко "Профессия - ведьма" /

[Карри]

Рассказик попался вчера.

Был солнечный полдень.

— Ну?.. — спросил дракон.

— Умри, сволочь! — выкрикнул рыцарь.

После чего высунул из-за щита меч и неуверенно помахал им перед носом ящера.

Дракон оглушительно зевнул. Поморщился:

— Сэр, вы дурно воспитаны. Нас ещё никто не представил друг другу, а вы уже начинаете клеить ярлыки. «Сволочь»!.. — крылатое пресмыкающееся возмущённо фыркнуло. — Откуда такая уверенность, что я именно сволочь? Почему не «мразь», «погань», «исчадие ада» или, на худой конец, «гнида казематная»?..

За щитом наступило озадаченное молчание. Валяющийся неподалёку рыцарский конь осторожно приоткрыл один глаз. Дракон подмигнул. Конь истерично всхрапнул и снова разбросал копыта в глубоком обмороке.

— Ладно, про сволочь вопрос был риторическим… — смилостивился дракон и, гулко плюхнувшись задом на обочину дороги, скрестил передние лапы на груди: — Но ответьте мне, сэр, вот на какой вопрос: какого рожна вам вообще пришла в голову идея щекотать меня своим смешным дрыном?

— Это вовсе не дрын. — обиделся рыцарь. — До того, как ты его прожевал и проглотил, это было моё копьё.

— Ага. Копьё… — дракон многозначительно приподнял бровь. — То есть вы, сэр, сознаётесь, что бесчестно и подло пытались меня спящего запырять насмерть?

— Это была военная хитрость. — тут же парировал рыцарь.

— Это была военная тупость!.. — отбрил собеседника дракон. — ...С учётом толщины моей чешуи, прочностных характеристик копья и черепашьего ускорения вашего коня.

— Умри, сво..!

— Да-да, я помню. И попрошу меня не перебивать. Я ещё не закончил. — дракон уселся поудобнее, после чего продолжил свою филиппику: — Нет, вы скажите мне, куда катится этот Мир? Куда, я вас внимательно спрашиваю?.. Стоит только прилечь после ланча, так сказать — забыться в объятиях Морфея, как тут же отыщется какой-нибудь хлыщ в железках! Который постарается ценой вашей шкуры удовлетворить свой героический комплекс неполноценности! — дракон всплеснул лапами. — Как жить, а? Как выжить простому честному дракону среди этих феодалов-драконофобов? Как выжить и не сдохнуть с недосыпа?!..

— Ээээ... Так мы будем драться или как? — после затянувшейся паузы донёсся из-за щита озабоченный голос рыцаря.

— А смысл? — флегматично поинтересовался дракон, отчаянно борясь с зевотой.

— Нууууу... — в который уже раз за время диалога с ящером рыцарь оказался в тупике. — Вроде как традиция такая... Драться с драконами. Ради чести и славы.

— Нет, сэр, вы не поняли. Мне-то ради чего с вами драться?

Рыцарь так и не успел придумать конструктивный ответ на этот вопрос, так как издалека донёсся приглушённый звук трубящих рогов и грохот множества копыт. Дракон всмотрелся вдаль. Скривился:

— Накаркал... Охотники на драконов. С заговоренными мечами и кумулятивными арбалетами. Опять — не спать. Опять — уходить от погони. — ящер печально вздохнул. — Ей-ей, лучше б меня во сне дрыном до смерти защекотали.

— Умри, сволочь! — воодушевлённо завопил рыцарь и метнул в противника меч...

...Торчащий из оскаленной драконьей пасти клинок смотрелся очень эффектно. Впрочем, как и рыцарь, вальяжно восседающий на брюхе поверженного монстра.

Охотники потрясённо таращились на героя, восхищённо цокали языками и перешептывались, что завалить эдакую зверюгу простым мечом — неслыханно. Да что там — это просто невероятно!.. Рыцарь краем уха слушал дифирамбы и, как и положено настоящим героям, величественно пыжился. Потом драконоборцы тщательно записали его имя, чтобы знать, кого воспевать в сагах с балладами.

— ...Швалили? — по прошествии пяти минут поинтересовался дракон и выплюнул меч, вернув себе тем самым нормальную дикцию.

— Угу. Свалили. — подтвердил рыцарь.

— Отлично! — ящер хихикнул и довольно потёр лапы. — Я же говорил, что идея прокатит! А главное — каждый честно получил, что хотел: я — возможность выспаться, ты — славу.

— Но это же был бесчестный обман. — смущённо выдавил из себя рыцарь.

— Какой же это обман?! — возмутился дракон, устраиваясь подремать в соседнем стогу. — Нет, партнёр, это была она — военная хитрость! Ведь так? — ящер вопросительно посмотрел на рыцарского коня и зевнул, обнажив полуметровые клыки.

Конь в ответ так часто закивал, что у бедного непарнокопытного едва не оторвались уши...

[wert]

Она рассказала, что много тысяч лет тому назад мужчины и
женщины обладали знанием, которое позволяло им выскальзывать за
пределы нашего обычного мира и возвращаться обратно. И потому
они разделили свою жизнь на две части: день и ночь. Днем они
занимались тем же, что и остальные: они были заняты обычной,
необходимой повседневной работой. Однако ночью они становились
сновидящими. Они систематически сновидели сновидения, что
разрушило границы того, что мы считаем реальностью.
Она снова остановилась, словно давая мне возможность
осознать ее слова.
-- Используя в качестве покрова темноту, -- продолжала
она, -- они достигли невообразимого; они научились сновидеть во
время бодрствования.
Предвидя вопрос, который я собиралась задать, Эсперанса
пояснила, что сновидеть-наяву означает, что они погружали себя
в сновидение, которое давало им энергию, необходимую для
свершения подвигов, которые потрясали ум, поскольку в это время
они были полностью сознательны и бодрствовали.
Из-за привычки к достаточно агрессивной манере общения мне
не удалось развить в себе способность долго слушать
собеседника. Если у меня не было возможности вмешаться с
прямыми и атакующими вопросами, то любое словесное общение,
каким бы интересным оно ни казалось, было для меня
бессмысленным. Не имея возможности возражать собеседнику, я
становилась беспокойной. Мне до смерти хотелось прервать
Эсперансу. У меня возникли вопросы, но совсем не потому, что у
меня не было ответов. Не необходимость получить ответ служила
основанием обуревавшего меня желания прервать рассказ
Эсперансы. Мне просто хотелось уступить собственному желанию
получить от нее ответную вспышку, и тогда бы я снова
чувствовала себя нормально.
Как бы зная о моих ощущениях, Эсперанса на миг взглянула
на меня и подала мне знак говорить. А может быть, мне
показалось, что она дала мне такую команду. Я открыла рот,
чтобы что-то сказать, -- как обычно, все, что придет в голову,
даже не связанное с темой разговора. Но я не смогла произнести
ни слова. Я старалась что-то сказать, но получались звуки,
напоминающие полоскание горла водой, что привело в восторг
женщин на заднем плане.
Эсперанса продолжала свой рассказ, словно и не заметив
этих моих тщетных усилий. Меня безгранично удивило, что она
безраздельно владела моим вниманием. Она сказала, что источник
знания магов можно понять только используя легенды.
Высшая сущность из сострадания к ужасной обязанности
человека -- к тому, что им руководит голод и инстинкт
продолжения рода, -- подарила ему способность сновидеть и
обучает тому, как использовать свои сновидения.
-- Легенды, конечно, рассказывают об истине
завуалированно, -- продолжала она. -- Им удалось замаскировать
истину потому, что человек убежден, что это просто сказки.
Легенды о людях, превратившихся в птиц или ангелов, -- вот
примеры такой замаскированной истины, и они могут казаться
фантазиями или заблуждениями первобытного или больного разума.
Поэтому задачей магов на протяжении тысячелетий было
создание новых легенд и раскрытие замаскированной истины в
старых легендах.
Здесь на сцену выходят сновидящие. Женщинам лучше удается
сновидеть. У них есть способность отказаться от себя,
способность позволить всему случаться.
Женщина, обучавшая меня сновидениям, могла удерживать
двести сновидений.
Эсперанса внимательно посмотрела на меня, как бы оценивая
мою реакцию. Я совсем остолбенела, ибо совершенно не понимала,
о чем она говорит. Она объяснила, что удерживать сновидение
означает, что человек может сновидеть нечто конкретное о самом
себе и может войти в это сновидение, когда захочет. Ее
наставница, как утверждала она, могла войти по желанию в двести
отдельных видений себя самой.
-- Женщины -- бесподобные сновидящие, -- уверяла меня
Эсперанса. -- Женщины очень практичны. Чтобы удерживать
сновидение, нужно быть очень практичным, поскольку сновидение
должно содержать практические аспекты снов человека. Любимым
сновидением моей наставницы было то, в котором она сновидела
себя как сокола. Еще одним было сновидение совы. Поэтому, в
зависимости от времени суток, она могли быть одним из них, и
поскольку она сновидела-наяву, он, на самом деле полностью и
была соколом или совой.
В ее голосе и ее глазах было столько искренности и
убеждения, что я оказалась полностью во власти ее чар. Ни на
секунду я не сомневалась в ее словах. В ту минуту ничто из
того, о чем она говорила, не казалось мне необычным.
Затем она пояснила мне, что для того, чтобы достичь
сновидений такого рода, женщина должна следовать железной
дисциплине. Она наклонилась ко мне и конфиденциально, как бы не
желая того, чтобы ее услышали другие, сказала:
-- Железной дисциплиной я называю не тщательное соблюдение
любого рода распорядка, как раз наоборот, это означает, что
женщины .должны разрушить любой распорядок, которого от них
ожидают.
..................
-- Тебя не могут заманить или соблазнить войти в мир
магов, -- предупредила она меня. -- Ты должна выбрать это,
осознавая то, что тебя ожидает.